Рыбка (Мицкевич; Бенедиктов)

Из родной под лесом хаткиВышла Зося: вздохи рвутся,Волос в диком беспорядке,Слёзы, слёзы — так и льются.

Вот знакомое озёрко!Вот и речка! С воплем мукиЗося стала у пригоркаИ ломает белы руки

«Эй! Подводные жилицы! —Зося кличет. — Свитязанки!Не отвергните, сестрицы,Обольщённой поселянки!

Пан, любимый страстно мною,Мне в любви взаимной клялся,А сосватался с княжною:Он над Зосей посмеялся.

Пусть же злой обманщик с неюРазделяет счастья долю,Но над горестью моеюЯ ругаться не позволю.

Жизнь на свете — нож мне вострый.Что мне жить? Позор — не шутка!Нимфы! К вам иду я в сёстры…Ах, прости, мой сын-малютка!»

И слезами захлебнулась,И зажав глаза руками,Зося с берега рвануласьИ исчезла под волнами.

Там, за лесом, дом светлеет,Подъезжают гости к дому.Там пируют; двор люднеет;Много блеска, шума, грому.

В лес малютку без пелёнокНа руках слуга выносит;Рвётся, мечется ребёнок,И визжит, и груди просит.

Хлопец к речке с ним подходит,Где, раскинувшись беседкой,Над водою зелень сводитИ сплетает ветку с веткой.

«Бедный птенчик! Уж испытанИм и голод! Злые люди!Где ты, Зося? — говорит он. —Зося! Дай ребёнку груди!»

«Здесь я, — слышен в тьме подводнойЧей-то шёпот, полный ласки. —Я дрожу в воде холодной;Мне песок набился в глазки;

Между камешков надонныхБьюсь, мечусь я как песчинка;Я глотаю мушек сонных,А питьё моё — росинка».

На руках дитя качая,Хлопец снова произносит:«Где ты, Зося? Где, родная?Твой ребёнок груди просит».

Вдруг, как будто что плеснуло,Гладь воды вздохнула зыбко,И над влагою блеснулаВстрепенувшаяся рыбка —

И скользит над лёгкой струйкой,Лёгкой змейкой извиваясьИ серебряной чешуйкойДо воды едва касаясь.

Позолотой блещет спинка,Острый носик, в виде стрелки,С боку красная щетинка,Глазки словно бисер мелки.

Вдруг чешуйка расступилась…Диво! — Слышен женский голос,Грудь красавицы открылась,Голова и длинный волос.

В тростниках стыдливо кроясь,Подплыла она с улыбкой;Женский вид по самый пояс,А к хвосту осталась рыбкой, —

И берёт она ребёнка,К белой груди прижимает,Кормит бедного и звонко«Люли, люли» припевает.

Крошка смолк, вкусив родногоМолока живую струйку,И — к слуге, а Зося сноваВ рыбью прячется чешуйку,

И — буль-буль — и рыбка сноваСкрыта влаги тайниками;Только воздух с дна речногоВверх пробился пузырьками.

Вечерком и спозаранкаХлопец тут, — и, в ту ж минуткуВыплывая, свитязанкаКормит сирого малютку.

Но однажды вечер длился,А урочною пороюВерный хлопец не явилсяК речке с ношей дорогою.

Знать пройти той стороноюХлопцу случай не позволил:Той порою пан с женоюВдоль реки гулять изволил.

Пан домой не воротился…За кустом, во мгле тумана,Хлопец робко притаился,Ждёт-пождёт: не видно пана!

Кисть руки свернув над глазом,Смотрит… Ждёт… уж ждать нет мочи!Вновь глядит, а с каждым разомГуще сумрак — дело к ночи.

Вот уж звёзды! — И украдкойДобрый хлопец, сжав сердечко,Тихо выступил с оглядкой —К речке… к речке… Где же речка?

Чудеса! Где извивалсяСветлой речки ток стеклянный —Лишь овраг сухой остался,Ров безводный, грунт песчаный.

Пан с женой и речки влага —Сгибло всё, навеки скрыто;А у самого оврагаЛишь остались платья чьи-то.

Надо рвом скала крутаяВстала глыбой поседелой,Раздвоясь и представляяВид четы окаменелой.

Хлопец, точно околдован,Час, другой стоял безмолвный;Словно тут он был прикован,Неподвижный, страха полный.

«Зося! Зося!» — вдруг он крикнул:«Зося!» — эхо отвечало.Смертный хлад в него проникнул:Зоси словно не бывало.

На скалу, на ров безводныйПосмотрел он: чья б работа?И со лба стёр пот холодныйИ смекнул, казалось, что-то,

И дитя, собравшись с силой,Взял он, дико усмехнулся,Молвил: «Господи, помилуй!»И домой стремглав вернулся.