Аул Бастунджи (Лермонтов)

ГЛАВА ПЕРВАЯ</h5>\n\nI\n\nМежду Машуком и Бешту, назад\nТому лет тридцать, был аул, горами\nЗакрыт от бурь и вольностью богат.\nЕго уж нет. Кудрявыми кустами\nПокрыто поле: дикий виноград\nЦепляясь вьется длинными хвостами\nВокруг камней, покрытых сединой,\nС вершин соседних сброшенных грозой!..\n\nII\n\nНи бранный шум, ни песня молодой\nЧеркешенки уж там не слышны боле;\nИ в знойный, летний день табун степной\nБез стражи ходит там, один, по воле;\nИ без оглядки с пикой за спиной\nДонской казак въезжает в это поле;\nИ безопасно в небесах орел,\nЧертя круги, глядит на тихий дол.\n\nIII\n\nИ там, когда вечерняя заря\nБледнеющим румянцем одевает\nВершины гор, — пустынная зме\nИз-под камней резвяся выползает;\nНа ней рябая блещет чешуя\nСеребряным отливом, как блистает\nРазбитый меч, оставленный бойцом\nВ густой траве на поле роковом.\n\nIV\n\nСгорел аул — и слух об нем исчез.\nЕго сыны рассыпаны в чужбине...\nЛишь пред огнем, в туманный день, черкес\nПорой об нем рассказывает ныне\nПри малых детях. — И чужих небес\nПитомец, проезжая по пустыне,\nНапрасно молвит казаку: «Скажи,\nНе знаешь ли аула Бастунджи?»\n\nV\n\nВ ауле том без ближних и друзей\nКогда-то жили два родные брата,\nИ в Пятигорье не было грозней\nИ не было отважней Акбулата.\nМеньшой был слаб и нежен с юных дней,\nКак цвет весенний под лучом заката!\nЧуждался битв и крови он и зла,\nНо искра в нем таилась... и ждала...\n\nVI\n\nОтец их был убит в чужом краю.\nА мать Селим убил своим рожденьем,\nИ, хоть невинный, начал жизнь свою,\nКак многие кончают, — преступленьем!\nОн душу не обрадовал ничью,\nОн никому не мог быть утешеньем;\nКогда он в первый раз открыл глаза,\nЕго улыбку встретила гроза!..\n\nVII\n\nОн рос один... по воле, без забот,\nКак птичка, меж землей и небесами!\nБлуждая с детства средь родных высот,\nПривык он тучи видеть под ногами,\nА над собой один безбрежный свод;\nПорой в степи застигнутый мечтами,\nОдин сидел до поздней ночи он,\nИ вкруг него летал чудесный сон.\n\nVIII\n\nИ земляки — зачем? то знает бог —\nЧуждались их беседы; особливо\nПаслись их кони... и за их порог\nПереступали люди боязливо;\nИ даже молодой Селим не мог,\nСвой тонкий стан, высокий и красивый,\nВ бешмет шелко́вый праздничный одев,\nПривлечь одной улыбки гордых дев.\n\nIX\n\nСбиралась ли ватага удальцов\nОтбить табун, иль бранною забавой\nПотешиться... оставя бедный кров,\nИм вслед, с усмешкой горькой и лукавой,\nСмотрели братья, сумрачны, без слов,\nКак смотрит облак иногда двуглавый,\nЗасев меж скал, на светлый бег луны,\nОдин, исполнен грозной тишины.\n\nX\n\nДивились все взаимной их любви,\nИ не любил никто их... оттого ли,\nЧто никому они дела свои\nНе поверяли, и надменной воли\nСклонить пред чуждой волей не могли?\nНе знаю, — тайна их угрюмой доли\nТемнее строк, начертанных рукой\nПрохожего на плите гробовой...\n\nXI\n\nБыла их сакля меньше всех других,\nИ с плоской кровли мох висел зеленый.\nРядком блистали на стенах простых\nАркан, седло с насечкой вороненой,\nДва башлыка, две шашки боевых,\nДа два ружья, которых ствол граненый,\nЕдва прикрытый шерстяным чехлом,\nБыл закопчен в дыму пороховом.\n\nXII\n\nОднажды... Акбулата ждал Селим\nС охоты. Было поздно. На долину\nТуман ложился, как прозрачный дым;\nИ сквозь него, прорезав половину\nКосматых скал, как буркою, густым\nОдетых мраком, дикую картину\nРодной земли и неба красоту\nОбозревал задумчивый Бешту.\n\nXIII\n\nВдали тянулись розовой стеной,\nПрощаясь с солнцем, горы снеговые;\nМашук, склоняся лысой головой,\nЧерез струи Подкумка голубые,\nКазалось, думал тяжкою стопой\nПерешагнуть в поместия чужие.\nС мечети слез мулла; аул дремал...\nЛишь в крайней сакле огонек блистал.\n\nXIV\n\nИ ждет Селим — сидит он час и два,\nГуляя в поле, горный ветер плачет,\nИ под окном колышется трава.\nНо чу! далекий топот... кто-то скачет...\nПримчался; фыркнул конь, заржал... Сперва\nСпрыгнул один, потом другой... что это значит?\nТо не сайгак, не волк, не зверь лесной!\nОн прискакал с добычею иной.\n\nXV\n\nИ в саклю молча входит Акбулат,\nСамодовольно взорами сверкая.\nСелим к нему: «Ты загулялся, брат!\nЯ чай, с тобой не дичь одна лесная».\nИ любопытно он взглянул назад,\nИ видит он: черкешенка младая\nСтоит в дверях, мила, как херувим;\nИ побледнел невольно мой Селим.\n\nXVI\n\nИ в нем, как будто пробудясь от сна,\nЗашевелилось сладостное что-то.\n«Люби ее! она моя жена! —\nСказал тогда Селиму брат. — Охотой\nРодной аул покинула она.\nНаш бедный дом храним ее заботой\nОтныне будет. Зара! вот моя\nОтчизна, всё богатство, вся семья!..»\n\nXVII\n\nИ Зара улыбнулась, и уста\nХотели вымолвить слова привета,\nНо замерли. — Вдоль по челу мечта\nПромчалась тенью. По словам поэта,\nКазалось, вся она была слита,\nКак гурии<ref>Как гурии, из сумрака и света. Гурии — по Корану (священной книге мусульман), вечно юные красавицы, живущие в раю.</ref>, из сумрака и света;\nБелей и чище ранних облаков\nЯвлялась грудь, поднявшая покров;\n\nXVIII\n\nЧерны глаза у серны молодой,\nНо у нее глаза чернее были;\nСквозь тень ресниц, исполнены душой,\nОни блаженством сердцу говорили!\nВысокий стан искусною рукой\nБыл стройно перетянут без усилий;\nСквозь черный шелк витого кушака\nБлистало серебро исподтишка.\n\nXIX\n\nЗмеились косы на плечах младых,\nОплетены тесемкой золотою;\nИ мрамор плеч, белея из-под них,\nБыл разрисован жилкой голубою.\nОна была прекрасна в этот миг,\nПрекрасна вольной дикой простотою,\nКак южный плод румяный, золотой,\nОбрызганный душистою росой.\n\nXX\n\nСелим смотрел. Высоко билось в нем\nВстревоженное сердце чем-то новым.\nКак сладко, страстно пламенным челом\nПрилег бы он к грудям ее перловым!\nОн вздрогнул, вышел... сумрачен лицом,\nКинжал рукою стиснув. — На шелковом\nКовре лениво Акбулат лежал,\nКурил и думал... О! когда б он знал!..\n\nXXI\n\nПромчался день, другой... и много дней;\nОни живут, как прежде, нелюдимо.\nНо раз... шумела буря. Всё черней\nУтесы становились. С воем мимо,\nПодобно стае скачущих зверей,\nТолпою резвых жадных псов гонимой,\nНеслися друг за другом облака,\nКосматые, как перья шишака.\n\nXXII\n\nОчами Акбулат их провожал\nЗадумчиво с порога сакли бедной.\nВдруг шорох: он глядит... пред ним стоял\nСелим, без шапки, пасмурный и бледный;\nНа поясе звеня висел кинжал,\nРука блуждала по оправе медной;\nСлова кипели смутно на устах,\nКак бьется пена в тесных берегах.\n\nXXIII\n\nИ юноше с участием живым\nОн молвил: «Что с тобой? — не понимаю!\nСкажи!» — «Я гибну! — отвечал Селим,\nСверкая мутным взором, — я страдаю!..\nОдною думой день и ночь томим!\nЯ гибну!.. ты ревнив, ты вспыльчив: знаю!\nБезумца не захочешь ты спасти...\nТак, я виновен... но, прости!.. прости!..»\n\nXXIV\n\n«Скажи, тебя обидел кто-нибудь? —\nОбиду злобы кровью смыть могу я!\nИль конь пропал? — Забудь об нем, забудь,\nВ горах коня красивее найду я!..\nИль от любви твоя пылает грудь?\nИ чуждой девы хочешь поцелуя?..\nЕе увезть легко во тьме ночной,\nОна твоя!.. но молви: что с тобой?»\n\nXXV\n\n«Легко спросить... но тяжко рассказать\nИ чувствовать!.. Молился я пророку,\nЧтоб ангелам велел он ниспослать\nХоть каплю влаги пламенному оку!..\nТы видишь: есть ли слезы?.. О! не трать\nМолитв напрасных... к яркому востоку\nИ западу взывал я... но в моей\nДуше всё шевелится грусть, как змей!..\n\nXXVI\n\n«Я проклял небо — оседлал коня;\nПустился в степь. Без цели мы блуждали,\nНе различал ни ночи я, ни дня...\nНо вслед за мной мечты мои скакали!\nЯ гибну, брат!.. пойми, спаси меня!\nТвоя душа не крепче бранной стали;\nКогда я был ребенком, ты любил\nРебенка... помнишь это? иль забыл?..\n\nXXVII\n\n«Послушай!.. бурно молодость во мне\nКипит, как жаркий ключ в скалах Машука!\nНо ты, — в твоей суровой седине\nВидна усталость жизни, лень и скука.\nПускай летать ты можешь на коне,\nЗвенящую стрелу бросать из лука,\nДогнать оленя и врага сразить...\nНо... так, как я, не можешь ты любить!..\n\nXXVIII\n\n«Не можешь ты безмолвно целый час\nСмотреть на взор живой, но безответный,\nИ утопать в сиянье милых глаз,\nТая в груди, как месть, огонь заветный!\nОбнявши Зару, я видал не раз,\nКак ты томился скукою приметной...\nЯ б отдал жизнь за поцелуй такой,\nИ... если б мог, не пожалел другой!..»\n\nXXIX\n\nКак облака, висящие над ним,\nСтал мрачен лик суровый Акбулата;\nДрожь пробежала по усам седым,\nВзор покраснел, как зарево заката.\n«Что произнесть решился ты, Селим!» —\nВоскликнул он. Селим не слушал брата.\nКак бедный раб, он пал к его ногам,\nИ волю дал страданью и мольбам.\n\nXXX\n\n«Ты видишь: я погиб!.. спасенья нет...\nОтчаянье, любовь... везде! повсюду!..\nО! ради прежней дружбы... прежних лет...\nОтдай мне Зару!.. уступи!.. я буду\nТвоим рабом... послушай: сжалься!.. нет,\nНет!.. ты меня, как ветхую посуду,\nС презреньем гордым кинешь за порог...\nНо, видишь: вот кинжал! — а там: есть бог!..\n\nXXXI\n\n«Когда б хотел, я б мог давно, поверь,\nУпиться счастьем, презреть всё святое!\nНо я подумал: нет! как лютый зверь,\nОн растерзает сердце молодое! —\nИ вот пришло раскаянье теперь,\nПришло — но поздно! я ошибся вдвое,\nЯ, как глупец, остался на земли,\nОдин, один... без дружбы и любви!..\n\nXXXII\n\n«Что медлить: я готов — не размышляй!\nОдин удар — и мы спокойны оба.\nУвы! минута с ней — небесный рай!\nЖизнь без нее — скучней, страшнее гроба!\nЯ здесь, у ног твоих... решись иль знай:\nЛюбовь хитрей, чем ревность или злоба;\nЯ вырву Зару из твоих когтей;\nОна моя — и быть должна моей!»\n\nXXXIII\n\nУмолк. Бледней снегов был нежный лик,\nВ очах дрожали слезы исступленья;\nМеж губ слова слились в невнятный крик,\nМучительный, ужасный... сожаленье\nУгрюмый брат почувствовал на миг:\n«Пройдет, — сказал он, — время заблужденья!\nЕсть много звезд: одна другой светлей;\nКрасавиц много без жены моей!..\n\nXXXIV\n\n«Что дал мне бог, того не уступлю;\nА что сказал я, то исполню свято.\nПророк зрит мысль и слышит речь мою!\nМеня не тронут ни мольбы, ни злато!..\nПрощай... но если! если...» — «Я люблю,\nЛюблю ее! — сказал Селим, объятый\nТоской и злобой, — я просил, скорбел...\nТы не хотел!.. так помни ж: не хотел!»\n\nXXXV\n\nЕго уста скривил холодный смех;\nОн продолжал: «Всё кончено отныне!\nНет для меня ни дружбы, ни утех!..\nБлагодарю тебя!.. ты, как об сыне,\nОб юности моей пекся: сказать не грех...\nПо воле нежил ты цветок в пустыне,\nПо воле оборвал его листы...\nЯ буду помнить — помни только ты!..»\n\nXXXVI\n\nОн отвернулся и исчез, как тень.\nСтоял недвижим Акбулат смущенный,\nМрачней, чем громом опаленный пень.\nШумела буря. Ветром наклоненный,\nСкрипел полуразрушенный плетень;\nДа иногда, грозою заглушенный,\nИз бедной сакли раздавался вдруг\nБеспечной, нежной, вольной песни звук!..\n\nXXXVII\n\nТак, иногда, одна в степи чужой\nЗалетная певица, птичка юга,\nПоет на ветке дикой и сухой,\nКогда вокруг шумит, бушует вьюга.\nИ путник внемлет с тайною тоской,\nИ думает: то верно голос друга!\nЕго душа, живущая в раю,\nСошла печаль приветствовать мою!..\n\nXXXVIII\n\nСелим седлает верного коня,\nГребенкой медной гриву разбирая;\nКубанскою оправою звеня,\nУздечка блещет; крепко обвивая\nСедло с конем, сцепились два ремня.\nСтремёна ровны; плетка шелкова́я\nНа арчаге мотается<ref>''На арчаге мотается''. Арчаг (арчак) — деревянный остов седла.</ref>. Храпит,\nКосится конь... пора, садись, джигит.\n\nXXXIX\n\nГоряч и статен конь твой вороной!\nКак красный угль, его сверкает око!\nНога стройна, косматый хвост трубой;\nИ лоснится хребет его высокой,\nКак черный камень, сглаженный волной!\nКак саранча, легко в степи широкой\nПорхает он под легким седоком,\nИ голос твой давно ему знаком!..\n\nXL\n\nИ молча на коня вскочил Селим;\nНагайкою махнул, привстал немного\nНа стременах... затрепетал под ним\nИ захрапел товарищ быстроногой!\nСкачок, другой... ноздрями пар, как дым...\nИ полетел знакомою дорогой,\nКак пыльный лист, оторванный грозой,\nЛетит крутясь по степи голубой!..\n\nXLI\n\nРазмашисто скакал он; и кремни,\nКак брызги рассыпаяся, трещали\nПод звонкими копытами. Они\nСырую землю мерно поражали;\nИ долго вслед ущелия одни\nДруг другу этот звук передавали,\nПока вдали, мгновенный, как Симун<ref>''Пока вдали, мгновенный, как Симун''. Симун — самум.</ref>,\nНе скрылся всадник и его скакун...\n\nXLII\n\nКак дух изгнанья, быстро он исчез\nЗа пеленой волнистого тумана!..\nУ табуна сторожевой черкес,\nДивяся, долго вслед ему с кургана\nСмотрел и думал: «Много есть чудес!..\nВелик Аллах!.. ужасна власть шайтана!\nКто скажет мне, что этого коня\nХозяин мрачный — сын земли, как я?»\n\n<h5>ГЛАВА ВТОРАЯ</h5>\n\nI\n\nМеж виноградных лоз нагорный ключ\nОт мирного аула недалеко\nБежал по камням, светел и гремуч.\nНебес восточных голубое око\nГляделось в нем; и плавал жаркий луч\nВ его волне студеной и глубокой;\nИ мелкий дождь серебряных цветов\nВ него с прибрежных сыпался дерев.\n\nII\n\nВот мирный час, когда на водопой\nБежит к потоку серн пугливых стая,\nШумя по листьям и траве густой.\nВот час, когда черкешенка младая\nИдет купаться тайною тропой.\nНагую ножку в воду погружая,\nОна дрожит, смеется... и вокруг\nКидает взгляд, где дышит страсть и юг!\n\nIII\n\nНе бойся, Зара! — всюду тишина;\nПрисядь на камень, сбрось покров узорный!\nВода в ручье прозрачна, холодна;\nСмирит волненье груди непокорной\nИ освежит твой смуглый стан она.\nНо, чу!.. постой!.. чей это шаг проворный\nНе в добрый час раздался меж кустов?..\nСвятой пророк! — скорей, где твой покров?..\n\nIV\n\nНо сильно чья-то жаркая рука\nХватает руку Зары. Страстен, молод\nОгонь руки сей!.. Сакля далека...\nЧто делать? — В грудь ее смертельный холод\nПроник, как пуля меткого стрелка,\nИ сердце громко билось в ней, как молот!\n«Селим, ты здесь? злой дух тебя принес!\nЗачем пришел ты?» — «Я?.. какой вопрос!»\nV\n\n«Селим!.. о!.. я погибла!..» — «Может быть;\nТак что ж!» — «Ужель! ни капли сожаленья!\nЧего ты хочешь?» — «Я хочу любить!\nХочу! — ты видишь: краткие мученья\nМеня уж изменили... скучно жить,\nКак зверю, одному... часам терпенья\nНастал последний срок! — я снова здесь.\nЯ твой: навек, душой и телом: весь!\n\nVI\n\n«Я знал, что ваш пророк — не мой пророк,\nЧто люди мне — чужие, а не братья;\nИ странствовал в пустыне, одинок\nИ сумрачен, как див, дитя проклятья!\nБез страху я давно б в могилу слег;\nНо холодны сырой земли объятья...\nАх! я мечтал хоть миг один заснуть,\nМою главу склонив к тебе на грудь!..\n\nVII\n\n«Беги со мной!.. оставь свой бедный дом.\nЯ молод, свеж; твой муж — старик суровый!\nРешись, спеши: мне тайный путь знаком;\nМое ружье верней стрелы громовой;\nКинжал мой блещет гибельным лучом;\nМоя рука быстрей, чем взгляд и слово;\nИ у меня жилище есть в горах,\nГде отыскать нас может лишь Аллах!\n\nVIII\n\n«Мой дом изрыт в расселинах скалы:\nВ нем до меня два барса дружно жили,\nУзнав пришельца, голодны и злы,\nОни, воспрянув, бросились, завыли...\nЯ их убил — и в тот же день орлы\nКровавые их кости растащили;\nИ кожи их у входа, по бокам,\nВисят, как тени, в страх другим зверям.\n\nIX\n\n«Там ложе есть из моха и цветов,\nТам есть родник, меж камней иссеченный;\nЕго питает влага облаков,\nИ брызжет он журча струею пленной.\nБеги со мной!.. никто твоих следов\nНе различит в степи, мой друг бесценный!\nИ только месяц с солнцем золотым\nУзнают, как и кто тобой любим!..»\n\nX\n\nОбнявши стан ее полунагой,\nЕдва дыша, склонившись к ней устами,\nОн ждал ответа с страхом и тоской:\nОна молчала — шаткими ветвями\nШумел над ними ветер полевой,\nИ тени листьев темными рядами\nБродили по челу ее; она,\nКак мраморный кумир, была бледна.\n\nXI\n\n«Решись же, Зара: ждать я не могу!..\nТы побледнела?.. что такое?.. слезы?\nНо разве здесь ты предана врагу?\nИль речь любви похожа на угрозы?\nИль ты меня не любишь? нет! я лгу...\nТвои уста нежней иранской розы:\nОни не могут это произнесть!..\nПусть нет в тебе любви... но... жалость есть!\n\nXII\n\n«О, как я был бы счастлив, как богат\nПод звездами Аллы, один с тобою!..\nСкажи: тебя не любит Акбулат?\nОн зол, ревнив, он пасмурен душою,\nИ речь его хладнее, чем булат?..\nОн для тебя постыл... беги со мною...\nНо ты качаешь молча головой...\nНе он тобой любим!!.. но кто ж другой?\n\nXIII\n\n«Скорей: откуда? где он? назови —\nЯ вытвержу зловещее названье...\nЯ обниму как брата — и в крови\nЗапечатлею братское лобзанье.\nКто ж он, счастливый царь твоей любви?\nПускай придет дразнить мое страданье,\nПри мне тебя и нежить и ласкать...\nЯ рад смотреть, клянусь... и рад молчать!..»\n\nXIV\n\nИ он склонил мятежную главу,\nИ он закрыл лицо свое руками,\nИ видно было ей, как на траву\nУпали две слезы двумя звездами.\nБез смысла и без звука, наяву,\nКак бы во сне, он шевелил устами\nИ наконец припал к земле сырой,\nКак та земля, и хладный и немой.\n\nXV\n\nЕй стало жаль; она сказала вдруг:\n«Не плачь!.. ужасен вид твоей печали!\nОтец мой был великий воин: юг\nИ север и восток об нем слыхали.\nОн был свирепый враг, но верный друг,\nИ низкой лжи уста его не знали...\nЯ дочь его, и честь его храню:\nУмру, погибну — но не изменю!..\n\nXVI\n\n«Оставь меня! Я счастлива с другим!» —\n«Неправда!» — «Я люблю его!» — «Конечно!!!\nОн мой злодей, мой враг!!» — «Селим! Селим!\nКто ж виноват?» — «Он прав?» — «Ужели вечно\nНе примиритесь вы?» — «Мириться? с ним?\nДа кто же я, чтоб злобой скоротечной\nДразнить людей и небо!» — «Ты жесток!» —\n«Как быть? такую душу дал мне рок!\n\nXVII\n\n«Прощай! уж поздно! Бог рассудит нас!\nНо если я с тобой увижусь снова,\nТо это будет — знай — в последний раз!..»\nОн тихо встал, и более ни слова,\nИ тихо удалился. День угас;\nЛишь бледный луч из-за Бешту крутого\nЕдва светил прощальною струей\nНа бледный лик черкешенки младой!\n\nXVIII\n\nСелим не возвращался. Акбулат\nСпокоен. Он не видит, что порою\nЕго жены доселе ясный взгляд\nТуманится невольною слезою.\nВот, раз, с охоты ехал он назад:\nАул дремал, в тени таясь от зною;\nС мечети божей лишь мулла седой\nЕму смеясь кивает головой\n\nXIX\n\nИ говорит: «Куда спешишь, мой сын!\nНе лучше ли гулять в широком поле?\nЧеркес прямой — всегда, везде один,\nИ служит только родине да воле!\nЧеркес земле и небу господин,\nИ чуждый враг ему не страшен боле;\nНо, если б он послушался меня,\nЖену бы кинул — а купил коня!»\n\nXX\n\n«Молись себе пророку, злой мулла,\nИ не мешайся так в дела чужие.\nТвой верен глаз — моя верней стрела:\nЗа весь табун твой не отдам жены я!»\nИ тот в ответ: «Я не желаю зла,\nНо вспомнишь ты слова мои простые!»\nСмутился Акбулат — потупил взор,\nИ скачет он скорей к себе на двор.\n\nXXI\n\nС дрожащим сердцем в саклю входит он,\nГлядит: на ложе смятом и разрытом\nКинжал знакомый блещет без ножон.\nЛюбимый конь не ржет, не бьет копытом,\nНейдет навстречу Зара: мертвый сон\nПовсюду. Лишь на очаге забытом\nСверкает пламень. — Он не взвидел дня:\nНет ни жены! ни лучшего коня!!!..\n\nXXII\n\nБез сил, без дум, недвижим, как мертвец,\nПронзенный сзади пулею несмелой,\nС открытым взором встретивший конец,\nПрисел он на порог — и что кипело\nВ его груди, то знает лишь творец!\nЧасы бежали. Небо потемнело;\nС росой на землю пала тишина;\nИз туч косматых прянула луна.\n\nXXIII\n\nБледней луны сидел он недвижим.\nВдруг слышен топот: всё ясней, яснее,\nВот мчится в поле конь. Как легкий дым,\nВолною грива хлещет вдоль по шее;\nИ вьется что-то белое над ним,\nКак покрывало... Конь летит быстрее...\nЗнакомый конь!.. вот близко, прискакал...\nНо вдруг затрясся, захрипел — и пал.\n\nXXIV\n\nИздохший конь недвижимо лежит,\nНа нем колеблясь блещет покрывало;\nЧеркесской пулей тонкий холст пробит:\nКровь запеклась на нем струею алой!\nК коню в смущенье Акбулат бежит;\nЛицо надеждой снова заблистало:\n«Спасибо, друг, не позабыл меня!»\nИ гладит он издохшего коня.\n\nXXV\n\nИ покрывала белого конец\nНетерпеливой поднял он рукою;\nСклонился — месяц светит: о Творец,\nЧей бледный труп он видит пред собою?\nГлубоко в грудь, как скорпион, свинец\nВпился, насытясь кровью молодою;\nРемень, обвивший нежный стан кругом,\nК седлу надежным прикреплен узлом.\n\nXXVI\n\nКак ранний снег бела и холодна,\nБесчувственно рука ее лежала,\nОбрызганная кровью... и луна\nПо гладкому челу, скользя, играла.\nС бесцветных уст, как слабый призрак сна,\nПоследняя улыбка исчезала;\nИ, опустясь, ресницы бахромой\nБездушный взор таили под собой.\n\nXXVII\n\nУзнал ли ты, несчастный Акбулат,\nСвою жену, подругу жизни старой?\nЧей сладкий голос, чей веселый взгляд\nБыл одарен неведомою чарой,\nПленял тебя лишь день тому назад?..\nВсё понял он — стоит над мертвой Зарой;\nТерзает грудь и рвет одежды он,\nЗовет ее — но крепок мертвых сон!\n\n<XXVIII>\n\nДа упадет проклятие людей\nНа жизнь Селима. Пусть в степи палящей\nОт глаз его сокроется ручей.\nПускай булат руке его дрожащей\nИзменит в битве; и в кругу друзей\nТоска туманит взор его блестящий;\nПускай один, бродя во тьме ночной,\nОн чей-то шаг всё слышит за собой.\n\n<XXIX>\n\nДа упадет проклятие Аллы\nНа голову убийцы молодого;\nПускай умрет не в битве — от стрелы\nНеведомой разбойника ночного,\nИ полумертвый на хребте скалы\nТри ночи и три дня лежит без крова;\nПусть зной палит и бьет его гроза\nИ хищный коршун выклюет глаза!\n\n<XXX>\n\nКогда придет, покинув выси гор,\nЕго душа к обещанному раю,\nПускай пророк свой отворотит взор\nИ грозно молвит: «Я тебя <не> знаю!»\nТогда, поняв язвительный укор,\nВоскликнет он: «Прости мне! умоляю!..»\nИ снова скажет грешнику пророк:\n«Ты был жесток — и я с тобой жесток!»\n\n<XXXI>\n\nИ в ту же ночь за час перед зарей\nС мечети грянул вещий звук набата.\nНарод сбежался: как маяк ночной,\nПылала ярко сакля Акбулата.\nВокруг нее огонь вился змеей,\nКидая к небу с треском искры злата;\nИ чей-то смех мучительный и злой\nСквозь дым и пламя вылетал порой.\n\n<XXXII>\n\nИ ниц упал испуганный народ.\n«Молитесь, дети! это смех шайтана!» —\nСказал мулла таинственно — и вот\nКакой-то темный стих из алкорана\nЗапел он громко. Но огонь ревет\nИ мечется сильнее урагана\nИ, не внимая жалобным мольбам,\nРасходится по крышам и стенам.\n\n<XXXIII>\n\nИ зарево на дальних высотах\nТрепещущим румянцем отразилось;\nИ серна гор, лежавшая в кустах,\nПослышав крик, вздрогнула, пробудилась.\nЕе невольно обнял тайный страх:\nСтряхнув с себя росу, она пустилась,\nИ, спавшие под сению скалы,\nВзвилися с криком дикие орлы.\n\n<XXXIV>\n\nСгорел аул — и слух об нем исчез;\nЕго сыны рассыпаны в чужбине.\nЛишь иногда в туманный день черкес\nОб нем, вздохнув, рассказывает ныне\nПри малых детях. И чужих небес\nПитомец, проезжая по пустыне,\nНапрасно молвит казаку: «Скажи,\nНе знаешь ли аула Бастунджи?..»\n"}}" id="mwCA">Посвященье

1

Тебе, Кавказ, — суровый царь земли —Я снова посвящаю стих небрежный:Как сына ты его благословиИ осени вершиной белоснежной!От ранних лет кипит в моей кровиТвой жар и бурь твоих порыв мятежный;На севере в стране тебе чужойЯ сердцем твой, — всегда и всюду твой!..

2

Твоих вершин зубчатые хребтыМеня носили в царстве урагана,И принимал меня, лелея, тыВ объятия из синего тумана.И я глядел в восторге с высоты,И подо мной, как остов великана,В степи обросший мохом и травой,Лежали горы грудой вековой.

3

Над детской головой моей венцомСвивались облака твои седые;Когда по ним гремя катался гром,И пробудясь от сна, как часовые,Пещеры окликалися кругом,Я понимал их звуки роковые,Я в край надзвездный пылкою душойЛетал на колеснице громовой!..

4

Моей души не понял мир. ЕмуДуши не надо. Мрак ее глубокой,Как вечности таинственную тьму,Ничье живое не проникнет око.И в ней-то, недоступные уму,Живут воспоминанья о далекойСвятой земле... ни свет, ни шум земнойИх не убьет... я твой! я всюду твой!..

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Между Машуком и Бешту, назадТому лет тридцать, был аул, горамиЗакрыт от бурь и вольностью богат.Его уж нет. Кудрявыми кустамиПокрыто поле: дикий виноградЦепляясь вьется длинными хвостамиВокруг камней, покрытых сединой,С вершин соседних сброшенных грозой!..

II

Ни бранный шум, ни песня молодойЧеркешенки уж там не слышны боле;И в знойный, летний день табун степнойБез стражи ходит там, один, по воле;И без оглядки с пикой за спинойДонской казак въезжает в это поле;И безопасно в небесах орел,Чертя круги, глядит на тихий дол.

III

И там, когда вечерняя заряБледнеющим румянцем одеваетВершины гор, — пустынная змеИз-под камней резвяся выползает;На ней рябая блещет чешуяСеребряным отливом, как блистаетРазбитый меч, оставленный бойцомВ густой траве на поле роковом.

IV

Сгорел аул — и слух об нем исчез.Его сыны рассыпаны в чужбине...Лишь пред огнем, в туманный день, черкесПорой об нем рассказывает нынеПри малых детях. — И чужих небесПитомец, проезжая по пустыне,Напрасно молвит казаку: «Скажи,Не знаешь ли аула Бастунджи?»

V

В ауле том без ближних и друзейКогда-то жили два родные брата,И в Пятигорье не было грознейИ не было отважней Акбулата.Меньшой был слаб и нежен с юных дней,Как цвет весенний под лучом заката!Чуждался битв и крови он и зла,Но искра в нем таилась... и ждала...

VI

Отец их был убит в чужом краю.А мать Селим убил своим рожденьем,И, хоть невинный, начал жизнь свою,Как многие кончают, — преступленьем!Он душу не обрадовал ничью,Он никому не мог быть утешеньем;Когда он в первый раз открыл глаза,Его улыбку встретила гроза!..

VII

Он рос один... по воле, без забот,Как птичка, меж землей и небесами!Блуждая с детства средь родных высот,Привык он тучи видеть под ногами,А над собой один безбрежный свод;Порой в степи застигнутый мечтами,Один сидел до поздней ночи он,И вкруг него летал чудесный сон.

VIII

И земляки — зачем? то знает бог —Чуждались их беседы; особливоПаслись их кони... и за их порогПереступали люди боязливо;И даже молодой Селим не мог,Свой тонкий стан, высокий и красивый,В бешмет шелко́вый праздничный одев,Привлечь одной улыбки гордых дев.

IX

Сбиралась ли ватага удальцовОтбить табун, иль бранною забавойПотешиться... оставя бедный кров,Им вслед, с усмешкой горькой и лукавой,Смотрели братья, сумрачны, без слов,Как смотрит облак иногда двуглавый,Засев меж скал, на светлый бег луны,Один, исполнен грозной тишины.

X

Дивились все взаимной их любви,И не любил никто их... оттого ли,Что никому они дела своиНе поверяли, и надменной волиСклонить пред чуждой волей не могли?Не знаю, — тайна их угрюмой долиТемнее строк, начертанных рукойПрохожего на плите гробовой...

XI

Была их сакля меньше всех других,И с плоской кровли мох висел зеленый.Рядком блистали на стенах простыхАркан, седло с насечкой вороненой,Два башлыка, две шашки боевых,Да два ружья, которых ствол граненый,Едва прикрытый шерстяным чехлом,Был закопчен в дыму пороховом.

XII

Однажды... Акбулата ждал СелимС охоты. Было поздно. На долинуТуман ложился, как прозрачный дым;И сквозь него, прорезав половинуКосматых скал, как буркою, густымОдетых мраком, дикую картинуРодной земли и неба красотуОбозревал задумчивый Бешту.

XIII

Вдали тянулись розовой стеной,Прощаясь с солнцем, горы снеговые;Машук, склоняся лысой головой,Через струи Подкумка голубые,Казалось, думал тяжкою стопойПерешагнуть в поместия чужие.С мечети слез мулла; аул дремал...Лишь в крайней сакле огонек блистал.

XIV

И ждет Селим — сидит он час и два,Гуляя в поле, горный ветер плачет,И под окном колышется трава.Но чу! далекий топот... кто-то скачет...Примчался; фыркнул конь, заржал... СперваСпрыгнул один, потом другой... что это значит?То не сайгак, не волк, не зверь лесной!Он прискакал с добычею иной.

XV

И в саклю молча входит Акбулат,Самодовольно взорами сверкая.Селим к нему: «Ты загулялся, брат!Я чай, с тобой не дичь одна лесная».И любопытно он взглянул назад,И видит он: черкешенка младаяСтоит в дверях, мила, как херувим;И побледнел невольно мой Селим.

XVI

И в нем, как будто пробудясь от сна,Зашевелилось сладостное что-то.«Люби ее! она моя жена! —Сказал тогда Селиму брат. — ОхотойРодной аул покинула она.Наш бедный дом храним ее заботойОтныне будет. Зара! вот мояОтчизна, всё богатство, вся семья!..»

XVII

И Зара улыбнулась, и устаХотели вымолвить слова привета,Но замерли. — Вдоль по челу мечтаПромчалась тенью. По словам поэта,Казалось, вся она была слита,Как гурии, из сумрака и света;Белей и чище ранних облаковЯвлялась грудь, поднявшая покров;

XVIII

Черны глаза у серны молодой,Но у нее глаза чернее были;Сквозь тень ресниц, исполнены душой,Они блаженством сердцу говорили!Высокий стан искусною рукойБыл стройно перетянут без усилий;Сквозь черный шелк витого кушакаБлистало серебро исподтишка.

XIX

Змеились косы на плечах младых,Оплетены тесемкой золотою;И мрамор плеч, белея из-под них,Был разрисован жилкой голубою.Она была прекрасна в этот миг,Прекрасна вольной дикой простотою,Как южный плод румяный, золотой,Обрызганный душистою росой.

XX

Селим смотрел. Высоко билось в немВстревоженное сердце чем-то новым.Как сладко, страстно пламенным челомПрилег бы он к грудям ее перловым!Он вздрогнул, вышел... сумрачен лицом,Кинжал рукою стиснув. — На шелковомКовре лениво Акбулат лежал,Курил и думал... О! когда б он знал!..

XXI

Промчался день, другой... и много дней;Они живут, как прежде, нелюдимо.Но раз... шумела буря. Всё чернейУтесы становились. С воем мимо,Подобно стае скачущих зверей,Толпою резвых жадных псов гонимой,Неслися друг за другом облака,Косматые, как перья шишака.

XXII

Очами Акбулат их провожалЗадумчиво с порога сакли бедной.Вдруг шорох: он глядит... пред ним стоялСелим, без шапки, пасмурный и бледный;На поясе звеня висел кинжал,Рука блуждала по оправе медной;Слова кипели смутно на устах,Как бьется пена в тесных берегах.

XXIII

И юноше с участием живымОн молвил: «Что с тобой? — не понимаю!Скажи!» — «Я гибну! — отвечал Селим,Сверкая мутным взором, — я страдаю!..Одною думой день и ночь томим!Я гибну!.. ты ревнив, ты вспыльчив: знаю!Безумца не захочешь ты спасти...Так, я виновен... но, прости!.. прости!..»

XXIV

«Скажи, тебя обидел кто-нибудь? —Обиду злобы кровью смыть могу я!Иль конь пропал? — Забудь об нем, забудь,В горах коня красивее найду я!..Иль от любви твоя пылает грудь?И чуждой девы хочешь поцелуя?..Ее увезть легко во тьме ночной,Она твоя!.. но молви: что с тобой?»

XXV

«Легко спросить... но тяжко рассказатьИ чувствовать!.. Молился я пророку,Чтоб ангелам велел он ниспослатьХоть каплю влаги пламенному оку!..Ты видишь: есть ли слезы?.. О! не тратьМолитв напрасных... к яркому востокуИ западу взывал я... но в моейДуше всё шевелится грусть, как змей!..

XXVI

«Я проклял небо — оседлал коня;Пустился в степь. Без цели мы блуждали,Не различал ни ночи я, ни дня...Но вслед за мной мечты мои скакали!Я гибну, брат!.. пойми, спаси меня!Твоя душа не крепче бранной стали;Когда я был ребенком, ты любилРебенка... помнишь это? иль забыл?..

XXVII

«Послушай!.. бурно молодость во мнеКипит, как жаркий ключ в скалах Машука!Но ты, — в твоей суровой сединеВидна усталость жизни, лень и скука.Пускай летать ты можешь на коне,Звенящую стрелу бросать из лука,Догнать оленя и врага сразить...Но... так, как я, не можешь ты любить!..

XXVIII

«Не можешь ты безмолвно целый часСмотреть на взор живой, но безответный,И утопать в сиянье милых глаз,Тая в груди, как месть, огонь заветный!Обнявши Зару, я видал не раз,Как ты томился скукою приметной...Я б отдал жизнь за поцелуй такой,И... если б мог, не пожалел другой!..»

XXIX

Как облака, висящие над ним,Стал мрачен лик суровый Акбулата;Дрожь пробежала по усам седым,Взор покраснел, как зарево заката.«Что произнесть решился ты, Селим!» —Воскликнул он. Селим не слушал брата.Как бедный раб, он пал к его ногам,И волю дал страданью и мольбам.

XXX

«Ты видишь: я погиб!.. спасенья нет...Отчаянье, любовь... везде! повсюду!..О! ради прежней дружбы... прежних лет...Отдай мне Зару!.. уступи!.. я будуТвоим рабом... послушай: сжалься!.. нет,Нет!.. ты меня, как ветхую посуду,С презреньем гордым кинешь за порог...Но, видишь: вот кинжал! — а там: есть бог!..

XXXI

«Когда б хотел, я б мог давно, поверь,Упиться счастьем, презреть всё святое!Но я подумал: нет! как лютый зверь,Он растерзает сердце молодое! —И вот пришло раскаянье теперь,Пришло — но поздно! я ошибся вдвое,Я, как глупец, остался на земли,Один, один... без дружбы и любви!..

XXXII

«Что медлить: я готов — не размышляй!Один удар — и мы спокойны оба.Увы! минута с ней — небесный рай!Жизнь без нее — скучней, страшнее гроба!Я здесь, у ног твоих... решись иль знай:Любовь хитрей, чем ревность или злоба;Я вырву Зару из твоих когтей;Она моя — и быть должна моей!»

XXXIII

Умолк. Бледней снегов был нежный лик,В очах дрожали слезы исступленья;Меж губ слова слились в невнятный крик,Мучительный, ужасный... сожаленьеУгрюмый брат почувствовал на миг:«Пройдет, — сказал он, — время заблужденья!Есть много звезд: одна другой светлей;Красавиц много без жены моей!..

XXXIV

«Что дал мне бог, того не уступлю;А что сказал я, то исполню свято.Пророк зрит мысль и слышит речь мою!Меня не тронут ни мольбы, ни злато!..Прощай... но если! если...» — «Я люблю,Люблю ее! — сказал Селим, объятыйТоской и злобой, — я просил, скорбел...Ты не хотел!.. так помни ж: не хотел!»

XXXV

Его уста скривил холодный смех;Он продолжал: «Всё кончено отныне!Нет для меня ни дружбы, ни утех!..Благодарю тебя!.. ты, как об сыне,Об юности моей пекся: сказать не грех...По воле нежил ты цветок в пустыне,По воле оборвал его листы...Я буду помнить — помни только ты!..»

XXXVI

Он отвернулся и исчез, как тень.Стоял недвижим Акбулат смущенный,Мрачней, чем громом опаленный пень.Шумела буря. Ветром наклоненный,Скрипел полуразрушенный плетень;Да иногда, грозою заглушенный,Из бедной сакли раздавался вдругБеспечной, нежной, вольной песни звук!..

XXXVII

Так, иногда, одна в степи чужойЗалетная певица, птичка юга,Поет на ветке дикой и сухой,Когда вокруг шумит, бушует вьюга.И путник внемлет с тайною тоской,И думает: то верно голос друга!Его душа, живущая в раю,Сошла печаль приветствовать мою!..

XXXVIII

Селим седлает верного коня,Гребенкой медной гриву разбирая;Кубанскою оправою звеня,Уздечка блещет; крепко обвиваяСедло с конем, сцепились два ремня.Стремёна ровны; плетка шелкова́яНа арчаге мотается. Храпит,Косится конь... пора, садись, джигит.

XXXIX

Горяч и статен конь твой вороной!Как красный угль, его сверкает око!Нога стройна, косматый хвост трубой;И лоснится хребет его высокой,Как черный камень, сглаженный волной!Как саранча, легко в степи широкойПорхает он под легким седоком,И голос твой давно ему знаком!..

XL

И молча на коня вскочил Селим;Нагайкою махнул, привстал немногоНа стременах... затрепетал под нимИ захрапел товарищ быстроногой!Скачок, другой... ноздрями пар, как дым...И полетел знакомою дорогой,Как пыльный лист, оторванный грозой,Летит крутясь по степи голубой!..

XLI

Размашисто скакал он; и кремни,Как брызги рассыпаяся, трещалиПод звонкими копытами. ОниСырую землю мерно поражали;И долго вслед ущелия одниДруг другу этот звук передавали,Пока вдали, мгновенный, как Симун,Не скрылся всадник и его скакун...

XLII

Как дух изгнанья, быстро он исчезЗа пеленой волнистого тумана!..У табуна сторожевой черкес,Дивяся, долго вслед ему с курганаСмотрел и думал: «Много есть чудес!..Велик Аллах!.. ужасна власть шайтана!Кто скажет мне, что этого коняХозяин мрачный — сын земли, как я?»

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Меж виноградных лоз нагорный ключОт мирного аула недалекоБежал по камням, светел и гремуч.Небес восточных голубое окоГляделось в нем; и плавал жаркий лучВ его волне студеной и глубокой;И мелкий дождь серебряных цветовВ него с прибрежных сыпался дерев.

II

Вот мирный час, когда на водопойБежит к потоку серн пугливых стая,Шумя по листьям и траве густой.Вот час, когда черкешенка младаяИдет купаться тайною тропой.Нагую ножку в воду погружая,Она дрожит, смеется... и вокругКидает взгляд, где дышит страсть и юг!

III

Не бойся, Зара! — всюду тишина;Присядь на камень, сбрось покров узорный!Вода в ручье прозрачна, холодна;Смирит волненье груди непокорнойИ освежит твой смуглый стан она.Но, чу!.. постой!.. чей это шаг проворныйНе в добрый час раздался меж кустов?..Святой пророк! — скорей, где твой покров?..

IV

Но сильно чья-то жаркая рукаХватает руку Зары. Страстен, молодОгонь руки сей!.. Сакля далека...Что делать? — В грудь ее смертельный холодПроник, как пуля меткого стрелка,И сердце громко билось в ней, как молот!«Селим, ты здесь? злой дух тебя принес!Зачем пришел ты?» — «Я?.. какой вопрос!»V

«Селим!.. о!.. я погибла!..» — «Может быть;Так что ж!» — «Ужель! ни капли сожаленья!Чего ты хочешь?» — «Я хочу любить!Хочу! — ты видишь: краткие мученьяМеня уж изменили... скучно жить,Как зверю, одному... часам терпеньяНастал последний срок! — я снова здесь.Я твой: навек, душой и телом: весь!

VI

«Я знал, что ваш пророк — не мой пророк,Что люди мне — чужие, а не братья;И странствовал в пустыне, одинокИ сумрачен, как див, дитя проклятья!Без страху я давно б в могилу слег;Но холодны сырой земли объятья...Ах! я мечтал хоть миг один заснуть,Мою главу склонив к тебе на грудь!..

VII

«Беги со мной!.. оставь свой бедный дом.Я молод, свеж; твой муж — старик суровый!Решись, спеши: мне тайный путь знаком;Мое ружье верней стрелы громовой;Кинжал мой блещет гибельным лучом;Моя рука быстрей, чем взгляд и слово;И у меня жилище есть в горах,Где отыскать нас может лишь Аллах!

VIII

«Мой дом изрыт в расселинах скалы:В нем до меня два барса дружно жили,Узнав пришельца, голодны и злы,Они, воспрянув, бросились, завыли...Я их убил — и в тот же день орлыКровавые их кости растащили;И кожи их у входа, по бокам,Висят, как тени, в страх другим зверям.

IX

«Там ложе есть из моха и цветов,Там есть родник, меж камней иссеченный;Его питает влага облаков,И брызжет он журча струею пленной.Беги со мной!.. никто твоих следовНе различит в степи, мой друг бесценный!И только месяц с солнцем золотымУзнают, как и кто тобой любим!..»

X

Обнявши стан ее полунагой,Едва дыша, склонившись к ней устами,Он ждал ответа с страхом и тоской:Она молчала — шаткими ветвямиШумел над ними ветер полевой,И тени листьев темными рядамиБродили по челу ее; она,Как мраморный кумир, была бледна.

XI

«Решись же, Зара: ждать я не могу!..Ты побледнела?.. что такое?.. слезы?Но разве здесь ты предана врагу?Иль речь любви похожа на угрозы?Иль ты меня не любишь? нет! я лгу...Твои уста нежней иранской розы:Они не могут это произнесть!..Пусть нет в тебе любви... но... жалость есть!

XII

«О, как я был бы счастлив, как богатПод звездами Аллы, один с тобою!..Скажи: тебя не любит Акбулат?Он зол, ревнив, он пасмурен душою,И речь его хладнее, чем булат?..Он для тебя постыл... беги со мною...Но ты качаешь молча головой...Не он тобой любим!!.. но кто ж другой?

XIII

«Скорей: откуда? где он? назови —Я вытвержу зловещее названье...Я обниму как брата — и в кровиЗапечатлею братское лобзанье.Кто ж он, счастливый царь твоей любви?Пускай придет дразнить мое страданье,При мне тебя и нежить и ласкать...Я рад смотреть, клянусь... и рад молчать!..»

XIV

И он склонил мятежную главу,И он закрыл лицо свое руками,И видно было ей, как на травуУпали две слезы двумя звездами.Без смысла и без звука, наяву,Как бы во сне, он шевелил устамиИ наконец припал к земле сырой,Как та земля, и хладный и немой.

XV

Ей стало жаль; она сказала вдруг:«Не плачь!.. ужасен вид твоей печали!Отец мой был великий воин: югИ север и восток об нем слыхали.Он был свирепый враг, но верный друг,И низкой лжи уста его не знали...Я дочь его, и честь его храню:Умру, погибну — но не изменю!..

XVI

«Оставь меня! Я счастлива с другим!» —«Неправда!» — «Я люблю его!» — «Конечно!!!Он мой злодей, мой враг!!» — «Селим! Селим!Кто ж виноват?» — «Он прав?» — «Ужели вечноНе примиритесь вы?» — «Мириться? с ним?Да кто же я, чтоб злобой скоротечнойДразнить людей и небо!» — «Ты жесток!» —«Как быть? такую душу дал мне рок!

XVII

«Прощай! уж поздно! Бог рассудит нас!Но если я с тобой увижусь снова,То это будет — знай — в последний раз!..»Он тихо встал, и более ни слова,И тихо удалился. День угас;Лишь бледный луч из-за Бешту крутогоЕдва светил прощальною струейНа бледный лик черкешенки младой!

XVIII

Селим не возвращался. АкбулатСпокоен. Он не видит, что пороюЕго жены доселе ясный взглядТуманится невольною слезою.Вот, раз, с охоты ехал он назад:Аул дремал, в тени таясь от зною;С мечети божей лишь мулла седойЕму смеясь кивает головой

XIX

И говорит: «Куда спешишь, мой сын!Не лучше ли гулять в широком поле?Черкес прямой — всегда, везде один,И служит только родине да воле!Черкес земле и небу господин,И чуждый враг ему не страшен боле;Но, если б он послушался меня,Жену бы кинул — а купил коня!»

XX

«Молись себе пророку, злой мулла,И не мешайся так в дела чужие.Твой верен глаз — моя верней стрела:За весь табун твой не отдам жены я!»И тот в ответ: «Я не желаю зла,Но вспомнишь ты слова мои простые!»Смутился Акбулат — потупил взор,И скачет он скорей к себе на двор.

XXI

С дрожащим сердцем в саклю входит он,Глядит: на ложе смятом и разрытомКинжал знакомый блещет без ножон.Любимый конь не ржет, не бьет копытом,Нейдет навстречу Зара: мертвый сонПовсюду. Лишь на очаге забытомСверкает пламень. — Он не взвидел дня:Нет ни жены! ни лучшего коня!!!..

XXII

Без сил, без дум, недвижим, как мертвец,Пронзенный сзади пулею несмелой,С открытым взором встретивший конец,Присел он на порог — и что кипелоВ его груди, то знает лишь творец!Часы бежали. Небо потемнело;С росой на землю пала тишина;Из туч косматых прянула луна.

XXIII

Бледней луны сидел он недвижим.Вдруг слышен топот: всё ясней, яснее,Вот мчится в поле конь. Как легкий дым,Волною грива хлещет вдоль по шее;И вьется что-то белое над ним,Как покрывало... Конь летит быстрее...Знакомый конь!.. вот близко, прискакал...Но вдруг затрясся, захрипел — и пал.

XXIV

Издохший конь недвижимо лежит,На нем колеблясь блещет покрывало;Черкесской пулей тонкий холст пробит:Кровь запеклась на нем струею алой!К коню в смущенье Акбулат бежит;Лицо надеждой снова заблистало:«Спасибо, друг, не позабыл меня!»И гладит он издохшего коня.

XXV

И покрывала белого конецНетерпеливой поднял он рукою;Склонился — месяц светит: о Творец,Чей бледный труп он видит пред собою?Глубоко в грудь, как скорпион, свинецВпился, насытясь кровью молодою;Ремень, обвивший нежный стан кругом,К седлу надежным прикреплен узлом.

XXVI

Как ранний снег бела и холодна,Бесчувственно рука ее лежала,Обрызганная кровью... и лунаПо гладкому челу, скользя, играла.С бесцветных уст, как слабый призрак сна,Последняя улыбка исчезала;И, опустясь, ресницы бахромойБездушный взор таили под собой.

XXVII

Узнал ли ты, несчастный Акбулат,Свою жену, подругу жизни старой?Чей сладкий голос, чей веселый взглядБыл одарен неведомою чарой,Пленял тебя лишь день тому назад?..Всё понял он — стоит над мертвой Зарой;Терзает грудь и рвет одежды он,Зовет ее — но крепок мертвых сон!

<XXVIII>

Да упадет проклятие людейНа жизнь Селима. Пусть в степи палящейОт глаз его сокроется ручей.Пускай булат руке его дрожащейИзменит в битве; и в кругу друзейТоска туманит взор его блестящий;Пускай один, бродя во тьме ночной,Он чей-то шаг всё слышит за собой.

<XXIX>

Да упадет проклятие АллыНа голову убийцы молодого;Пускай умрет не в битве — от стрелыНеведомой разбойника ночного,И полумертвый на хребте скалыТри ночи и три дня лежит без крова;Пусть зной палит и бьет его грозаИ хищный коршун выклюет глаза!

<XXX>

Когда придет, покинув выси гор,Его душа к обещанному раю,Пускай пророк свой отворотит взорИ грозно молвит: «Я тебя <не> знаю!»Тогда, поняв язвительный укор,Воскликнет он: «Прости мне! умоляю!..»И снова скажет грешнику пророк:«Ты был жесток — и я с тобой жесток!»

<XXXI>

И в ту же ночь за час перед зарейС мечети грянул вещий звук набата.Народ сбежался: как маяк ночной,Пылала ярко сакля Акбулата.Вокруг нее огонь вился змеей,Кидая к небу с треском искры злата;И чей-то смех мучительный и злойСквозь дым и пламя вылетал порой.

<XXXII>

И ниц упал испуганный народ.«Молитесь, дети! это смех шайтана!» —Сказал мулла таинственно — и вотКакой-то темный стих из алкоранаЗапел он громко. Но огонь реветИ мечется сильнее ураганаИ, не внимая жалобным мольбам,Расходится по крышам и стенам.

<XXXIII>

И зарево на дальних высотахТрепещущим румянцем отразилось;И серна гор, лежавшая в кустах,Послышав крик, вздрогнула, пробудилась.Ее невольно обнял тайный страх:Стряхнув с себя росу, она пустилась,И, спавшие под сению скалы,Взвилися с криком дикие орлы.

<XXXIV>

Сгорел аул — и слух об нем исчез;Его сыны рассыпаны в чужбине.Лишь иногда в туманный день черкесОб нем, вздохнув, рассказывает нынеПри малых детях. И чужих небесПитомец, проезжая по пустыне,Напрасно молвит казаку: «Скажи,Не знаешь ли аула Бастунджи?..»