Свитязь (Мицкевич; Минаев, Бенедиктов)

В стране Новогрудской, кто б ни был ты, стань,‎Достигнув Плужинского бора,На месте и на́ воды озера глянь:‎Достойно глубокое взора.

То Свитязь. Огромнейшим кругом лежит‎Его голубая равнина;Лесов она в чёрной оправе блестит,‎Как чистая, гладкая льдина.

И если ночной подъезжаешь порой‎Лицом к этим водным алмазам —Хор звезд над тобой, и хор звезд под тобой,‎И видишь два месяца разом.

Не знаешь, хрустальная ль к небу стена‎Идёт, из-под ног возвышаясь,Хрустальных ли синих небес вышина‎Нисходит, к ногам нагибаясь.

Тот берег невидим; что верх, и что низ —‎Не скажешь; сред области звезднойСдаётся, что сам ты в пространстве повис,‎Объятый лазурною бездной.

Так ночью, при тихой погоде, глазам‎Приятно тех мест обольщенье;Но в ночь подъезжать к этим страшным местам‎Потребно иметь дерзновенье —

Затем, что там черти пируют подчас‎Иль бьются они рукопашно.Дрожу я, как слушаю старцев рассказ,‎А на ночь и вспомнит-то страшно.

Порой под водой словно вихри шумят;‎Тут с дымом и пламенем взрывы,Гром битвы, стон женский, тревога, набат,‎Стук, грохот и разные дивы.

Вдруг дым тот рассеется, шум весь пройдёт,‎Исчезнут все ужасы битвы;Чуть лист над водой шелестит, а из вод‎Исходит стон женской молитвы.

Что ж это? — Тут всякий своё говорит;‎На дно заглянуть невозможно;Есть много рассказов, но кто ж отличит,‎Что верно в рассказах, что ложно?

Владелец, которому озеро то‎В наследье оставили предки,Старался разведать — и как тут, и что?‎Но были бесплодны разведки.

И вот в глубину на две сотни локтей‎Заказан был невод. РаботыТут было немало. Вот с возом сетей‎Готовы и лодки, и бо́ты.

Когда ж я сказал, что при деле таком‎Не худо, чтоб пан помолился, —Он жертвы в костёлы послал, а потом‎И ксёндз из Цирина явился, —

И с берега он в облаченьях своих‎Кропил, совершал своё дело.Вот подан сигнал: лодки двинулись вмиг,‎И невод пошёл… зашумело…

Сеть тонет, грузятся совсем поплавки, —‎Бог весть, глубина тут какая!Верёвки натянуты, сеть из руки‎Чуть лезет: надежда плохая!

Вот на́ берег тащат с обеих сторон‎Тот невод… Конец уж… Поймали!Сказать ли, какой тут был змей извлечён?‎Скажу — так поверят едва ли.

Однако скажу. Оказалось: не змей,‎А женщина это живая!Уста, что коралл; с светло-русых кудрей‎Сбегает струя водяная.

Вот на берег всходит. Одних тут испуг‎В дрожь кинул, вздымается волос;Другие бежать приготовились… Вдруг‎Та с речью… Пленительный голос!

«Послушайте вы, молодёжь! Этих волн‎Доныне никто не касалсяБез кар: дробился тут дерзостный чёлн,‎И в бездну пловец погружался.

Тебя… — так владельцу вещала она, —‎И слуг твоих эта же чашаЖдала… Но твоих это предков страна,‎И кровь в тебе движется наша.

Сам Бог, любопытство твоё извиня,‎Хоть должно б взыскать с тебя строго,Открыть вам все тайны готов чрез меня —‎Затем, что вы начали с Бога.

На месте, закиданном ныне песком,‎Обросшем густою осокой,Что гнётся порою под вашим веслом,‎Стоял прежде город высокой.

Он Свитязем звался: тут храбрых людей‎И дев было красных немало.То было владенье Туганов-князей‎И долго оно процветало.

Вы видите: озера блеск тут закрыт‎Лесами по целой границе;Лесов этих не было: прямо был вид‎К тогдашней литовской столице.

Однажды могучая русская рать‎Пришла, осадила Миндовга.Миндовг устоит ли? чего ему ждать?‎Пошла по Литве всей тревога.

К отцу моему он писал: „Помоги!‎Жду войско я с дальней границы.Туган, от тебя — это знают враги —‎Зависит спасенье столицы“. —

Туган, прочитавши письмо, дал приказ‎По войску в кругу приближённых,И быстро в пять тысяч дружина сошлась‎Из всадников вооружённых.

Звук трубный. Ликует воинственный стан,‎К походу всё войско готово;Но, руки ломая, смущённый Туган‎Домой возвращается снова.

„Пойми, — он сказал мне, — за что погибать‎Должны мои ратные люди?Наш Свитязь — не крепость: её защищать‎Лишь могут булат наш да груди.

Когда я дружину свою разделю.‎То тем не спасу я Миндовга,А если всё войско в сраженье пошлю,‎Кто жён охранять будет строго!“

„Не бойся, отец! — я сказала, — пора!‎Спеши, жди победы блестящей.Бог нас защитит. Мне приснился вчера‎Над городом ангел парящий:

Обвёл, словно молнией, город весь он‎Мечем: «Не должны вы крушиться:Возьму под защиту, — сказал он, — всех жён,‎Пока их мужья будут биться»“. —

Туган двинул войско и скрылся в пыли,‎А ночь едва только настала,Как топот раздался, гам, крики вдали‎И грозно „ура!“ прозвучало.

Гремели тараны, твердыни ворот,‎Разбитые в щепы, упали;В паническом страхе сбегался народ,‎И жёны, и дети дрожали.

Гвалт общий: „Враг близко, не справиться с ним,‎Ворвутся к нам русские скоро…Ах, лучше мы сами себя умертвим:‎Избавит нас смерть от позора“. —

И бешенство тут пересилило страх!‎Своё достояние самиСпешили несчастные жечь на кострах,‎И воздух гудел голосами:

„Проклятье тому, кто себя не убьёт!“‎И тщетны слова мои были:Спешили устроить одни эшафот,‎Другие ж топор приносили.

Преступное дело грозило… Как быть?‎Иль с гнётом цепей помириться,Иль резать друг друга, кровь ближних пролить?‎„О, Боже! — я стала молиться, —

Когда мы не можем бороться с врагом,‎С мольбою одно Тебе скажем:Пусть лучше убьёт нас небесный твой гром,‎Иль в землю живые мы ляжем“.

Тогда что-то белое разом вокруг‎Сверкнуло — ночь утром сменилась;С испугом я вниз посмотрела, и вдруг‎Земля из-под ног моих скрылась.

Так мы от позора спаслись, от резни…‎Ты видишь — здесь травы явились:То Свитязя жёны и дети — они‎В растенья теперь превратились.

Как белые бабочки, белым цветком‎Они над водою белеют;Как ёлка зимою под первым снежком,‎Их листья в воде зеленеют.

По смерти, под видом такого цветка,‎Живут непорочные души;На смеет коснуться их смертных рука —‎Подобных цветов нет на суше.

Когда же царь русский и русская рать‎О чудных цветах тех узнали,То ими спешили шелом украшать‎Венки для себя заплетали.

Но кто прикасался к ним только рукой, —‎Такая в цветах была сила, —Тот разом здоровье терял и покой,‎Того ожидала могила.

Давно это было, в иной период,‎Осталось о нём лишь преданье,Да в сказках его поминает народ,‎Царей тем цветам дав названье».

И дева умолкла. Все лодки тогда‎И сети тонуть стали с треском,Запрыгали волны туда и сюда‎И кинулись на берег с плеском.

Всё озеро вдруг раздвоились до дна,‎А дева на дно опускалась,Пучиною снова закрылась она‎И людям с тех пор не являлась.