Домик в Коломне (Пушкин)

Четырёстопный ямб мне надоел:Им пишет всякий. Мальчикам в забавуПора б его оставить. Я хотелДавным-давно приняться за октаву.А в самом деле: я бы совладелС тройным созвучием. Пущусь на славу!Ведь рифмы запросто со мной живут;Две придут сами, третью приведут.

А чтоб им путь открыть широкий, вольный,Глаголы тотчас им я разрешу…Вы знаете, что рифмой наглагольнойГнушаемся мы. Почему? спрошу.Так писывал Шихматов богомольный;По большей части так и я пишуК чему? скажите; уж и так мы голы.Отныне в рифмы буду брать глаголы.

Не стану их надменно браковать,Как рекрутов, добившихся увечья,Иль как коней, за их плохую стать, —А подбирать союзы да наречья;Из мелкой сволочи вербую рать.Мне рифмы нужны; всё готов сберечь я,Хоть весь словарь; что слог, то и солдат —Все годны в строй: у нас ведь не парад.

Ну, женские и мужеские слоги!Благословясь, попробуем: слушай!Равняйтеся, вытягивайте ногиИ по три в ряд в октаву заезжай!Не бойтесь, мы не будем слишком строги;Держись вольней и только не плошай,А там уже привыкнем, слава Богу,И выедем на ровную дорогу.

Как весело стихи свои вестиПод цифрами, в порядке, строй за строем,Не позволять им в сторону брести,Как войску, в пух рассыпанному боем!Тут каждый слог замечен и в чести,Тут каждый стих глядит себе героем,А стихотворец… с кем же равен он?Он Тамерлан иль сам Наполеон.

Немного отдохнём на этой точке.Что? перестать или пустить на пе?..Признаться вам, я в пятистопной строчкеЛюблю цезуру на второй стопе.Иначе стих то в яме, то на кочке,И хоть лежу теперь на канапе,Всё кажется мне, будто в тряском бегеПо мёрзлой пашне мчусь я на телеге.

Что за беда? не всё ж гулять пешкомПо невскому граниту иль на балеЛощить паркет, или скакать верхомВ степи киргизской. Поплетусь-ка дале,Со станции на станцию шажком,Как говорят о том оригинале,Который, не кормя, на рысакеПриехал из Москвы к Неве-реке.

Скажу, рысак! Парнасский иноходецЕго не обогнал бы. Но ПегасСтар, зуб уж нет. Им вырытый колодецИссох. Порос крапивою Парнас;В отставке Феб живёт, а хороводецСтарушек муз уж не прельщает нас.И табор свой с классических вершинокПеренесли мы на толкучий рынок.

Усядься, муза: ручки в рукава,Под лавку ножки! не вертись, резвушка!Теперь начнём. — Жила-была вдова,Тому лет восемь, бедная старушка,С одною дочерью. У ПокроваСтояла их смиренная лачужкаЗа самой будкой. Вижу как теперьСветёлку, три окна, крыльцо и дверь.

Дни три тому туда ходил я вместеС одним знакомым перед вечерком.Лачужки этой нет уж там. На местеЕё построен трёхэтажный дом.Я вспомнил о старушке, о невесте,Бывало, тут сидевших под окном,О той поре, когда я был моложе,Я думал: живы ли они? — И что же?

Мне стало грустно: на высокий домГлядел я косо. Если в эту поруПожар его бы охватил кругом,То моему б озлобленному взоруПриятно было пламя. Странным сномБывает сердце полно; много вздоруПриходит нам на ум, когда бредёмОдни или с товарищем вдвоём.

Тогда блажен, кто крепко словом правитИ держит мысль на привязи свою,Кто в сердце усыпляет или давитМгновенно прошипевшую змию;Но кто болтлив, того молва прославитВмиг извергом… Я воды Леты пью,Мне доктором запрещена унылость:Оставим это, — сделайте мне милость!

Старушка (я стократ видал точь-в-точьВ картинах Ре́мбрандта такие лица)Носила чепчик и очки. Но дочьБыла, ей-ей, прекрасная девица:Глаза и брови — тёмные как ночь,Сама бела, нежна, как голубица;В ней вкус был образованный. ОнаЧитала сочиненья Эмина,

Играть умела также на гитареИ пела: Стонет сизый голубок,И Выду ль я, и то, что уж постаре,Всё, что у печки в зимний вечерокИль скучной осенью при самоваре,Или весною, обходя лесок,Поёт уныло русская девица,Как музы наши грустная певица.

Фигурно иль буквально: всей семьёй,От ямщика до первого поэта,Мы все поём уныло. Грустный войПеснь русская. Известная примета!Начав за здравие, за упокойСведём как раз. Печалию согретаГармония и наших муз, и дев.Но нравится их жалобный напев.

Параша (так звалась красотка наша)Умела мыть и гладить, шить и плесть;Всем домом правила одна Параша,Поручено ей было счёты весть,При ней варилась гречневая каша(Сей важный труд ей помогала нестьСтряпуха Фёкла, добрая старуха,Давно лишённая чутья и слуха).

Старушка мать, бывало, под окномСидела; днём она чулок вязала,А вечером за маленьким столомРаскладывала карты и гадала.Дочь, между тем, весь обегала дом,То у окна, то на дворе мелькала,И кто бы ни проехал иль ни шёл,Всех успевала видеть (зоркий пол!).

Зимою ставни закрывались рано,Но летом до́ ночи раствореноВсё было в доме. Бледная ДианаГлядела долго девушке в окно.(Без этого ни одного романаНе обойдётся; так заведено!)Бывало, мать давным-давно храпела,А дочка — на луну ещё смотрела

И слушала мяуканье котовПо чердакам, свиданий знак нескромный,Да стражи дальный крик, да бой часов —И только. Ночь над мирною КоломнойТиха отменно. Редко из домовМелькнут две тени. Сердце девы томнойЕй слышать было можно, как оноВ упругое толкалось полотно.

По воскресеньям, летом и зимою,Вдова ходила с нею к ПокровуИ становилася перед толпоюУ крылоса налево. Я живуТеперь не там, но верною мечтоюЛюблю летать, заснувши наяву,В Коломну, к Покрову — и в воскресеньеТам слушать русское богослуженье.

Туда, я помню, ездила всегдаГрафиня… (звали как, не помню, право)Она была богата, молода;Входила в церковь с шумом, величаво;Молилась гордо (где была горда!).Бывало, грешен! всё гляжу направо,Всё на неё. Параша перед нейКазалась, бедная, ещё бедней.

Порой графиня на неё небрежноБросала важный взор свой. Но онаМолилась Богу тихо и прилежноИ не казалась им развлечена.Смиренье в ней изображалось нежно;Графиня же была погруженаВ самой себе, в волшебстве моды новой,В своей красе надменной и суровой.

Она казалась хладный идеалТщеславия. Его б вы в ней узнали;Но сквозь надменность эту я читалИную повесть: долгие печали,Смиренье жалоб… В них-то я вникал,Невольный взор они-то привлекали…Но это знать графиня не моглаИ, верно, в список жертв меня внесла.

Она страдала, хоть была прекраснаИ молода, хоть жизнь её теклаВ роскошной неге; хоть была подвластнаФортуна ей; хоть мода ей неслаСвой фимиам, — она была несчастна.Блаженнее стократ её была,Читатель, новая знакомка ваша,Простая, добрая моя Параша.

Коса змиёй на гребне роговом,Из-за ушей змиёю кудри русы,Косыночка крест-накрест иль узлом,На тонкой шее восковые бусы —Наряд простой; но пред её окномВсё ж ездили гвардейцы черноусы,И девушка прельщать умела ихБез помощи нарядов дорогих.

Меж ими кто её был сердцу ближе,Или равно для всех она былаДушою холодна? увидим ниже.Покамест мирно жизнь она вела,Не думая о балах, о Париже,Ни о дворе (хоть при дворе жилаЕё сестра двоюродная, ВераИвановна, супруга гоф-фурьера).

Но горе вдруг их посетило дом:Стряпуха, возвратясь из бани жаркой,Слегла. Напрасно чаем и вином,И уксусом, и мятною припаркойЕё лечили. В ночь пред РождествомОна скончалась. С бедною кухаркойОни простились. В тот же день пришлиЗа ней и гроб на Охту отвезли.

Об ней жалели в доме, всех же болеКот Васька. После вдовушка мояПодумала, что два, три дня — не доле —Жить можно без кухарки; что нельзяПредать свою трапезу Божьей воле.Старушка кличет дочь: «Параша!» — «Я!»— «Где взять кухарку? сведай у соседки,Не знает ли. Дешёвые так редки».

— «Узнаю, маменька». И вышла вонЗакутавшись. (Зима стояла грозно,И снег скрыпел, и синий небосклон,Безоблачен, в звездах, сиял морозно.)Вдова ждала Парашу долго; сонЕё клонил тихонько; было поздно,Когда Параша тихо к ней вошла,Сказав: «Вот я кухарку привела».

За нею следом, робко выступая,Короткой юбочкой принарядясь,Высокая, собою недурная,Шла девушка и, низко поклонясь,Прижалась в угол, фартук разбирая.«А что возьмёшь?» — спросила, обратясь,Старуха. — «Всё, что будет вам угодно», —Сказала та смиренно и свободно.

Вдове понравился её ответ.«А как зовут?» — «А Маврой».— «Ну, Мавруша,Живи у нас; ты молода, мой свет;Гоняй мужчин. Покойница ФеклушаСлужила мне в кухарках десять лет,Ни разу долга чести не наруша.Ходи за мной, за дочерью моей,Усердна будь; присчитывать не смей».

Проходит день, другой. В кухарке толкуДовольно мало; то переварит,То пережарит, то с посудой полкуУронит; вечно всё пересолит,Шить сядет — не умеет взять иголку;Её бранят — она себе молчит;Везде, во всём уж как-нибудь подгадит.Параша бьётся, а никак не сладит.

Поутру, в воскресенье, мать и дочьПошли к обедне. Дома лишь осталасьМавруша; видите ль: у ней всю ночьБолели зубы; чуть жива таскалась;Корицы нужно было натолочь, —Пирожное испечь она сбиралась.Её оставили; но в церкви вдругНа старую вдову нашел испуг.

Она подумала: «В Мавруше ловкойЗачем к пирожному припала страсть?Пирожница, ей-ей, глядит плутовкой!Не вздумала ль она нас обокрастьДа улизнуть? Вот будем мы с обновкойДля праздника! Ахти, какая страсть!»Так думая, старушка обмиралаИ наконец, не вытерпев, сказала:

«Стой тут, Параша. Я схожу домой,Мне что-то страшно». Дочь не разумела,Чего ей страшно. С паперти долойЧуть-чуть моя старушка не слетела;В ней сердце билось, как перед бедой.Пришла в лачужку, в кухню посмотрела,—Мавруши нет. Вдова к себе в покойВошла — и что ж? о Боже! страх какой!

Пред зеркальцем Параши, чинно сидя,Кухарка брилась. Что с моей вдовой?«Ах, ах!» — и шлёпнулась. Её увидя,Та, второпях, с намыленной щекой,Через старуху (вдовью честь обидя)Прыгнула в сени, прямо на крыльцо,Да ну бежать, закрыв себе лицо.

Обедня кончилась; пришла Параша.«Что, маменька?» — «Ах, Пашенька моя!Маврушка…» — «Что, что с ней?» — «Кухарка наша…Опомниться досель не в силах я…За зеркальцем… вся в мыле…» — «Воля ваша,Мне, право, ничего понять нельзя;Да где ж Мавруша?» — «Ах, она разбойник!Она здесь брилась!.. точно мой покойник!»

Параша закраснелась или нет,Сказать вам не умею; но МаврушкиС тех пор как не было — простыл и след;Ушла, не взяв в уплату ни полушкиИ не успев наделать важных бед.У красной девушки и у старушкиКто заступил Маврушу? признаюсь,Не ведаю и кончить тороплюсь.

«Как, разве всё тут? шутите!» — «Ей-Богу».— «Так вот куда октавы нас вели!К чему ж такую подняли тревогу,Скликали рать и с похвальбою шли?Завидную ж вы избрали дорогу!Ужель иных предметов не нашли?Да нет ли хоть у вас нравоученья?»— «Нет… или есть: минуточку терпенья…

Вот вам мораль: по мненью моему,Кухарку даром нанимать опасно;Кто ж родился мужчиною, томуРядиться в юбку странно и напрасно:Когда-нибудь придётся же емуБрить бороду себе, что несогласноС природой дамской… Больше ничегоНе выжмешь из рассказа моего».

1830

Пока меня без милости бранятЗа цель моих стихов — иль за бесцелье, —И важные особы мне твердят,Что ремесло поэта — не безделье,Что славы прочной я добьюся вряд,Что хмель хорош, но каково похмелье?И что пора б уж было мне давноИсправиться, хоть это мудрено.

Пока сердито требуют журналы,Чтоб я воспел победы россиянИ написал скорее мадригалыНа бой или на бегство персиян,[А русские Камиллы, АннибалыВперед идут]

У нас война. Красавцы молодые!Вы, хрипуны (но хрип ваш приумолк),Сломали ль вы походы боевые?Видали ль в Персии Ширванский полк?Уж люди! мелочь, старички кривые,А в деле всяк из них, что в стаде волк.Все с ревом так и лезут в бой кровавый,Ширванский полк могу сравнить с октавой.

Поэты Юга, вымыслов отцы,Каких чудес с октавой не творили!Но мы ленивцы, робкие певцы,На мелочах мы рифмы заморили,Могучие нам чужды образцы,Мы новых стран себе не покорили,И наших дней изнеженный поэтЧуть смыслит свой уравнивать куплет.

Ну, женские и мужеские слоги!. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Октавы трудны (взяв уловку лисью,Сказать я мог, что кисел виноград).Мне, видно, с ними над парнасской высьюВек не бывать. Не лучше ли назадСкорей вести свою дружину рысью?Уж рифмами кой-как они бренчат —Кой-как уж до конца октаву этуЯ дотяну. Стыд русскому поэту!

Но возвратиться всё ж я не хочуК четырехстопным ямбам, мере низкой.С гекзаметром… о, с ним я не шучу:Он мне невмочь. А стих александрийской?..Уж не его ль себе я залучу?Извивистый, проворный, длинный, склизкойИ с жалом даже — точная змия;Мне кажется, что с ним управлюсь я.

Он вынянчен был мамкою не дурой(За ним смотрел степенный Буало),Шагал он чинно, стянут был цезурой,Но пудреной пиитике назлоРастреплен он свободною цензурой —Учение не впрок ему пошло:Hugo с товарищи, друзья натуры,Его гулять пустили без цезуры.

От школы прежней он уж далеко,Он предался совсем другим уставам.Как резвая покойница Жоко,Александрийский стих по всем составамРазвинчен, гнётся, прыгает легко —На диво всем парнасским костоправам —Они ворчат: уймётся ль негодяй?Какой повеса! экий разгильдяй!..

О, что б сказал поэт законодатель,Гроза несчастных, мелких рифмачей,И ты, Расин, бессмертный подражатель,Певец влюбленных женщин и царей,И ты, Вольтер, философ и ругатель,И ты, Делиль, парнасский муравей,Что б вы сказали, сей соблазн увидя, —Наш век обидел вас, ваш стих обидя.

У нас его недавно стали гнать(Кто первый? — можете у ТелеграфаСпросить и хорошенько все узнать).Он годен, говорят, для эпиграфаДа можно им порою украшатьГробницы или мрамор кенотафа,До наших мод, благодаря судьбе,Мне дела нет: беру его себе.

Сии октавы служили вступлениемк шуточной поэме, уже уничтоженной.

Восьмая строфа (с другой редакциейокончания) имела в рукописи продолжение:

И табор свой писателей ватагаПеренесла с горы на дно оврага.

И там колышутся себе в грязиГустой, болотистой, прохладной, клейкой,Кто с жабой, кто с лягушками в связи,Кто раком пятится, кто вьется змейкой…Но, муза, им и в шутку не грози —Не то тебя покроем телогрейкойОборванной и вместо похвалыПоставим в угол «Северной пчелы».

Иль наглою, безнравственной, мишурнойТебя в Москве журналы прозовут,Или Газетою ЛитературнойТы будешь призвана на барский суд, —Ведь нынче время споров, брани бурной.Друг на друга словесники идут,Друг друга жмут, друг друга режут, губятИ хором про свои победы трубят.

Читатель, можешь там глядеть на всех,Но издали и смейся то над теми,То над другими. Верх земных утехИз-за угла смеяться надо всеми.Но сам в толпу не суйся… или смехПлохой уж выйдет: шутками однемиТебя как шапками и враг и друг,Соединясь, все закидают вдруг.

Тогда давай бог ноги… Потому-тоЗдесь имя подписать я не хочу.Порой я стих повертываю круто,Все ж, видно, не впервой я им верчу,А как давно? того и не скажу-то.На критиков я еду, не свищу.Как древний богатырь — а как наеду…Что ж? поклонюсь и приглашу к обеду.

Покамест можете принять меняЗа старого, обстрелянного волкаИли за молодого воробья,За новичка, в котором мало толка.У вас в шкапу, быть может, мне, друзья,Отведена особенная полка,А может быть, впервой хочу послатьСвою тетрадку в мокрую печать.

Когда б никто меня под легкой маской(По крайней мере долго) не узнал!Когда бы за меня своей указкойДругого строго критик пощелкал,Уж то-то б неожиданной развязкойЯ все журналы после взволновал!Но полно, будет ли такой мне праздник?Нас мало. Не укроется проказник.

А вероятно, не заметят нас,Меня, с октавами моими купно.Однако ж нам пора. Ведь я рассказГотовил — а шучу довольно крупноИ ждать напрасно заставляю вас.Язык мой враг мой: все ему доступно,Он обо всем болтать себе привык!..Фригийский раб, на рынке взяв язык,

Сварил его… (у господина КопаКоптят его). Езоп его потомПринес на стол… Опять! зачем ЕзопаЯ вплел с его вареным языкомВ мои стихи — что вся прочла Европа,Нет нужды вновь беседовать о том.Насилу-то, рифмач я безрассудный,Отделался от сей октавы трудной.