Фата Моргана (Бальмонт)

Замки, узоры, цветы и цвета,Сказка, где каждая краска, чертаС каждой секундой — не та,Фата МорганаЯвственно светит лишь тем, кто, внимательный, рано,Утром, едва только Солнце взойдёт,Глянет с высокого камня на Море,К солнцу спиной над безгранностью вод,С блеском во взоре,К Солнцу спиной,Правда ль тут будет, неправда ль обмана,Только роскошной цветной пеленойБыстро возникнет пред ним над волнойФата Моргана.

Кораллы, рубины, гранаты,Вы странным внушеньем богаты: —На вас поглядишь — и живёшь,Как будто кого обнимаешь, —На вас поглядев, понимаешь,Что красная краска не ложь.

О, кровь, много та́инств ты знаешь!

Когда по равнине пустынной-седойСкользишь утомлённо чуть зрячей мечтой,Лишь встретишь ты красный какой лоскуток, —Вмиг в сердце — рождение строк,Как будто бы что-то толкнуло мечту,И любишь опять горячо КрасотуИ красочный ловишь намёк.

О, кровь, я намёков твоих не сочту!

Когда, как безгласно-цветочные крики,Увижу я вдруг на июльских лугахКапли крови в гвоздике,Внутри, в лепестках,Капли алые крови живой,Юной, страстной, желающей ласк, и деления чуждой на «мой» или «твой», —Мне понятно, о чём так гвоздика мечтает,Почему лепестки опьянённому Солнцу она подставляет: —Вижу, вижу, вливается золото в алую кровь,И теряется в ней, возрождается вновь,Взор глядит — и не знает, где именно Солнце,Где отливы и блеск золотого червонца,Где гвоздики девически-нежной любовь.

О, кровь, как ты странно-пленительна, кровь!

Вот, словно во сне,Почудились мнеСтолепестковые розы,В оттенках, в несчётности их лепестковВновь вижу, как девственны, женственны грёзы,Но знаю, что страстность доходит почти до угрозы,Знаю я, как бесконечно богаты уста,Поцелуи, сближенье, альков,Как первозданно богаты два рта,В красноречьи без слов.Я гляжу, и теряюсь, робею,Я хочу, и не смеюСорвать эту розу, сорвать, и познать упоенье, любовь.

О, кровь, сколько таинств и счастий скрываешь ты, кровь!

Румянец яблока, на фоне Сентября,С его травой-листвой воздушно-золотою,Румянец девушки, когда горит заря,Румянец девушки, идущей за водою,Меж тем как в серебре и в зеркале рекиМелькают, зыбкие, и пляшут огоньки.

Румянец сладостно-стыдливого незнанья,Когда услышит вдруг онаЕё смутившее признанье,И он, сдержав своё дыханье,Безмолвно чувствует, что радость — суждена.

И наконец ещё, румянец тот, предельный,Когда они вдвоём сливаются в одно,И чашей полной, чашей цельнойПьют сладко-пьяное вино,И в этой неге беспредельной,В предвестьи сказки колыбельной,Разбиться чаше суждено.

Неназываемый цветок,Который нежен и прелестен,И каждой девушке известен,Как всем певцам рожденье строк.Неназываемый цветок,Что только раз один алеет,И повторяться не умеет,Но всё вложил в один намёк.Неназываемый цветок.

Лепестки горицвета, оранжево-огненно-красные,При основании — с чёрным пятном.Не сокрыты ли здесь указанья, хотя и неясные, —Как и в сосуде с пурпурным вином?Веселимся, пьянимся мы, любимся, жаркие, страстные, —Тёмный отстой неразлучен со дном.

Спрошу ли ум, в чём жёлтый цвет,Душа сейчас поёт ответ,Я вижу круг, сиянье, сферу,Не золото, не блеск его,Не эту тяжкую химеру,Что ныне стала — веществоДля униженья моего,О, нет, иное торжество: —Подсолнечник, цветок из Пе́ру,Где знали, как лазурь очейНежна от солнечных лучей.

Камень и камень, бездушная грудаКамни и камни, их глыба темна.Всё же, в них скрытое, явится чудо,Только им быстрая встреча нужна.

Камень о камень ударит случайно,Жёлтые, красные искры летят,В тёмной бесцветности — яркая тайна,Искры чаруют нежданностью взгляд.

В камне скрываются искры живые. —Сколько же в нас неоткрытых цветов!Дайте увидеть цветы золотые,Быстрая встреча нужна для умов!

Красный цвет — горячий цвет,Голубой — холодный.Оба шлют глазам привет,Но мечтой несродной.

Говорит один — люблю,Всё сожгу любовью,Камни в лаву растоплю,Небо вспыхнет кровью.

А другой не говорит,Не грозит, не ма́нит,В нём спокойный вечный вид,Вечность не обманет.

Красный всё зовёт на бой,Жаждет вновь завязки.Ум ласкает — голубой,Правдой детской ласки.

Тяготясь самим собой,Красный, вихрей полный,Гонит птиц, зверей гурьбой,Поднимает волны.

Но, закончен сам в себе,Ум — покой вмещает.О покорности СудьбеГолубой вещает.

Красный, жёлтый, голубой,Троичность цветов,Краски выдумки живой,Явность трёх основ.

Кислород, и углеродСтранные слова,Но и их поэт возьмёт,В них душа жива.

Кислород, и углерод,Водород — слова,Но и в них есть жёлтый мёд,Вешняя трава.

Да, в напев поэт возьмётГолубые сны,Золотистый летний мёд,Алый блеск весны.

Красный, жёлтый, голубой —Троичность основ.Оставаясь сам собой,Мир наш — ими нов.

Голубой, зелёный, жёлтый, ярко-красный,Степени различной светлой теплоты.Незабудка, стебель, лютик, арум страстный,Это — возрастанье красочной мечты.

Голубые очи детства золотого,Изумруды мая, лето, страсть, зима,Душные теплицы, ночь — и снова, сноваЛампа, звёзды, взоры, сказка, ласка, тьма.

Лютик золотистый,Грёза влажных мест,Луч, и шёлк цветистый,Светлый сон невест.

Пляска брызг огнистыхВ пламени костров,Между красно-мглистыхБыстрых огоньков.

Колос, отягчённыйЧислами зерна,Вечер позлащённый,Полная Луна.

Тихий шелест Сентября,И умильный свист синицы,Улетающие птицы,Пышный праздник янтаря.

Праздник Солнца золотого,Углублённый небосклон,На лазури — жёлтый клён,Остров моря голубого.

Все оттенки желтизны,Роскошь ярких угасаний,Трепет красочных прощаний,Траур Лета и Весны.

На странных планетах, чьё имя средь нас неизвестно,Глядят с восхищеньем, в небесный простор, существа,Их манит звезда, чьё явленье для них — бестелесно,Звезда, на которой сквозь Небо мерцает трава.

На алых планетах, на белых, и ласково-синих,Где светят кораллом, горят бирюзою поля,Влюблённые смотрят на остров в небесных пустынях,В их снах изумрудно, те сны навевает — Земля.

Подвижная сфера зрачков, в изумруде текучем сужаясь,Расширяясь, сливает, безмолвно, привлечённую душу с душой.В глубоких зрачках, искушенья, во влаге зелёной качаясь,Как будто бы манят, внушают: «Приблизься, ты мне не чужой».

О, травянистый изумруд,Глаза испанки светлокудрой!Какой художник нежно-мудрый,Утонченник, сказался тут?Где всё так жарко, чернооко,Где всюду чёрный цвет волос, —В сияньи белокурых грёз,Испанка-нимфа, одиноко,Порой возникнет — и на васСтруит огонь зелёных глаз.

Всего красивей чёрный цветВ зрачках зелёных глаз.Где водный свет? Его уж нет.Лишь чёрный есть алмаз!Зелёно-бледная вода,Русалочий затон, —О, не одна здесь спит беда,И чуток этот сон.И каждый миг, и каждый часВоздушный изумруд,Воздушный цвет зелёных глазПоёт мечте: «Я тут!»Зрачок растёт, и жадный светЗовёт, берёт, светясь.Где целый мир? Его уж нет,Лишь чёрный есть алмаз!

Пустынями эфирными, эфирными-сапфирными,Скитается бесчисленность различно-светлых звёзд.Над этими пространствами, то бурными, то мирными,Душою ощущается в Эдем ведущий мост.

Зовётся ли он Радугой, навек тысячецветною,Зовётся ли иначе как, значения в том нет.Но синий цвет — небесный цвет, и грёзою ответноюПросящему сознанию даёт он ряд примет.

Примет лазурно-радостных нам в буднях много светится,И пусть, как Море синее, дороги далеки,«Дойдёшь», тебе вещает лён, там в Небе всё отметится,«Дойдёшь», твердят глаза детей, и шепчут васильки.

Колокольчик на опушке леса,С звонами, что внятны слуху фей,Бархатисто-пышная завеса,Возле лиловатых орхидей.

В лепете романса — цвет сирени,Сад мечты, и в нём упавший лист,В красочном контрасте — свет и тени,На руке лилейной — аметист.

Мне снилось множество цветов,Багряных, алых, золотистых,Сапфирно-синих лепестков,И снов, застывших в аметистах.

Но между всех цветочных сил,Я видел, в призрачной картине,Что красный цвет внизу застыл,А цвет зелёный — посредине.

Но выше — выше, в синеву,Восходит множество фиалок,И в сновиденьи наявуЯ вижу белый храм Весталок.

Их не встревожит зов ничей,Им Ночь — моления внушает,И взор фиалковых очейВ себе бездонность отражает.

И быстро, быстро, быстро — яНесусь мечтою к ним, предельным,В лесной пустыне БытияЗабвенье пью фиалом цельным.

Звуки лютни в свете лунном,Словно сказка, неживые.В сновиденьи многострунномСлёзы флейты звуковые.

Лики сонных белых лилийВ озерно́й зеркальной влаге,Призрак ангелов, их крылий,Сон царевны в лунной саге.

Лёгкий слой чуть выпавшего снега,Серп Луны в лазури бледно-синей,Сеть ветвей, узорная их нега,Кружевом на всём — воздушный иней.

Духов серебристых за́мок стройный,Сонмы фей в сплетеньях менуэта,Танец блёсток, матово-спокойный,Бал снежинок, вымышленность света.

Голубовато-белый и красновато-серый,В дворце людского мозга два цвета-вещества.Без них мы не имели б ни знания, ни веры,Лишь с ними область чувства и наша мысль жива.

Чрез них нам ярко светят душевные эфиры,Напевность ощущений слагается в узор.В дворце людского мозга играют скрипки, лиры,И чудо-панорама струит просвет во взор.

Во внутренних чертогах сокровища без меры,Цветут, пьянят, чаруют — не день, не час, века —Голубовато-белый и красновато-серый,В дворце людского мозга два странные цветка.

Нарцисс, восторг самовлюблённости,До боли сладостные сны,Любовь — до смерти, до бездонности,Всевластность чистой Белизны.

Нарцисс, забвенье жизни, жалости,Желанье, страстность — до того,Что в белом — в белом! — вспышка алости,Забвенье лика своего.

Нарцисс, туман самовнушения,Любовь к любви, вопрос-ответ,Загадка Жизни, отражение,Венчальный саван, белый цвет.

Как ни странно это слышать, всё же истина верна: —Свет противник, мрак помощник прорастанию зерна.

Под землёю призрак жизни должен выждать нужный срок,Чтобы колос золотистый из него родиться мог.

В чёрной тьме — биенье жизни, зелень бледная, росток,Лишь за этим — стебель, колос, пышность зёрен, жёлтый сок.

Мировой цветок, который назван Солнцем меж людей,Утомясь, уходит в горы, или в глубь ночных морей.

Но, побывши в сонном мраке, в час рассвета, после грёз,Он горит пышнее, чем маки, ярче самых пышных роз.

Чёрный уголь — символ жизни, а не смерти для меня: —Был Огонь здесь, говорю я, будет вновь напев Огня.

И не чёрный ли нам уголь, чтоб украсить светлый час,Из себя произрождает ярко-праздничный алмаз.

Все цвета в одном согласны: входят все они — в цветы.Чёрной тьме — привет мой светлый, в Литургии Красоты!