ИПСС 1914 (ДО)

Играй, да не отыгрывайся.Пословица.

Пускай слыву я старовѣромъ,Мнѣ все равно, я даже радъ;Пишу Онѣгина размѣромъ,Пою, друзья, на старый ладъ.Прошу послушать эту сказку!Ея нежданную развязкуОдобрите, быть можетъ, выСклоненьемъ легкимъ головы.Обычай древній наблюдая,Мы благодѣтельнымъ виномъСтихи негладкіе запьемъ,И пробѣгутъ они, хромая,За мирною своей семьейКъ рѣкѣ забвенья на покой.

Тамбовъ на картѣ генеральнойКружкомъ означенъ не всегда;Онъ прежде городъ былъ опальной,Теперь же, право, хоть куда;Тамъ есть три улицы прямыя,И фонари, и мостовыя;Тамъ два трактира есть — одинъМосковскій, а другой Берлинъ;Тамъ есть еще четыре будки,При нихъ два будочника есть,По формѣ отдаютъ вамъ честь,И смѣна ихъ два раза въ сутки;Тамъ зданье лучшее — острогъ.Короче, славный городокъ.

Но скука, скука, Боже правой,Гоститъ и тамъ, какъ надъ Невой,Поитъ васъ прѣсною отравой,Ласкаетъ черствою рукой.

И тамъ есть чопорные франты,Неумолимые педанты,И тамъ нѣтъ средства отъ глупцовъИ музыкальныхъ вечеровъ;И тамъ есть дамы — просто, чудо!Діаны строгія въ чепцахъ,Съ отказомъ вѣчнымъ на устахъ.При нихъ нельзя подумать худо:Въ глазахъ грѣховное прочтутъИ васъ осудятъ, проклянутъ.

Вдругъ оживился кругъ дворянскій,Губернскихъ дѣвъ нельзя узнать;Пришло извѣстье: полкъ уланскійВъ Тамбовѣ будетъ зимовать.Уланы, ахъ! такіе хваты!..Полковникъ, вѣрно, неженатый,А ужъ бригадный генералъ,Конечно, дастъ блестящій балъ.У матушекъ сверкнули взоры;Зато, несносные скупцы,Неумолимые отцыПришли въ раздумье: сабли, шпоры —Бѣда для крашеныхъ половъ...Такъ волновался весь Тамбовъ.

И вотъ, однажды, утромъ рано,Въ часъ лучшій дѣвственнаго сна,Когда сквозь пелену туманаЕдва проглядывает Цна,Когда лишь куполы собораРоскошно золотитъ Аврора,И, тишины извѣстный врагъ,Еще безмолвствовалъ кабакъ,. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .Уланы, справа по шести,Вступили въ городъ; музыканты,Дремля на лошадяхъ своихъ,Играли маршъ изъ Двухъ Слѣпыхъ.

Услыша ласковое ржаньеЖеланныхъ вороныхъ коней,

Чье сердце, полное вниманья,Тутъ не запрыгало сильнѣй?Забыта жаркая перина...„Малашка, дура, Катерина!„Скорѣе туфли и платокъ!„Да гдѣ Иванъ? какой мѣшокъ!„Два года ставни отворяютъ...“Вотъ ставни настежь. Цѣлый домъТретъ стекла тусклые сукномъ, —И любопытно пробѣгаютъГлаза опухшія дѣвицъРяды суровыхъ, пыльных лицъ.

„Ахъ, посмотри сюда, кузина,Вотъ этотъ!” — Гдѣ? майоръ? — „О, нѣтъ!Какъ он хорошъ! а конь — картина!Да жаль, онъ, кажется, корнетъ...Какъ ловко, смѣло избочился...Повѣришь ли, он мнѣ приснился...Я послѣ не могла уснуть...“

И тутъ дѣвическая грудьКосынку тихо поднимаетъ,И разыгравшейся мечтойСлегка темнится взоръ живой.Но полкъ прошелъ. За нимъ мелькаетъТолпа мальчишекъ городскихъ,Немытыхъ, шумныхъ и босыхъ.

Противъ гостинницы Московской,Притона буйныхъ усачей,Жилъ нѣкто господинъ Бобковскій,Губернскій старый казначей.Давно былъ домъ его построенъ,Хотя невзраченъ, но спокоенъ.Межъ двухъ облупленныхъ колоннъДержался кое-какъ балконъ;На кровлѣ треснувшія доскиЗеленымъ мохомъ поросли;Зато предъ окнами цвѣлиЧетыре стриженыхъ березкиВзамѣнъ гардинъ и пышныхъ сторъ, —Невинной роскоши уборъ.

Хозяинъ былъ старикъ угрюмойСъ огромной лысой головой;Отъ юныхъ лѣтъ съ казенной суммойОнъ жилъ, какъ съ собственной казной.Въ пучинахъ сумрачныхъ разсчетаБлуждать была ему охота,И потому онъ былъ игрокъ(Его единственный порокъ);Любилъ налѣво и направоОнъ въ зимній вечеръ прометнуть,Четвертый кушъ перечеркнуть,Рутеркой понтирнуть со славойИ талью, скверную порой,Запить цимлянского струей.

Онъ былъ врагомъ трудовъ полезныхъ,Трибунъ тамбовскихъ удальцовъ,Гроза всѣхъ матушекъ уѣздныхъИ воспитатель ихъ сынков.Его крапленыя колоды

Не разъ невинные доходыСъ индѣекъ, масла и овсаВдругъ пожирали въ полчаса.Губернскій врачъ, судья, исправникъ —Таковъ его всегдашній кругъ;Послѣдній былъ дѣлецъ и другъ,И за столомъ такой забавникъ,Что казначейша иногдаСгоритъ, бывало, отъ стыда.

Я не повѣдалъ вамъ, читатель,Что казначей мой былъ женатъ.Благословилъ его Создатель,Пославъ ему въ супругѣ кладъ.Ее цѣнилъ онъ тысяч во сто,Хотя держалъ довольно простоИ не выписывалъ чепцовъЕй изъ столичныхъ городовъ.Предавъ ей таинства науки,Какъ бросить вздохъ иль томный взоръ,Чтобъ легче влюбчивый понтеръНе разглядѣлъ проворной штуки,Межъ тѣмъ догадливый старикъСъ глазъ не спускалъ ее на мигъ.

И впрямь, Авдотья НиколавнаБыла прелакомый кусокъ.Идетъ, бывало, гордо, плавно —Чуть тронетъ землю башмачокъ;Въ Тамбовѣ не запомнятъ людиТакой высокой, полной груди;Бѣла какъ сахаръ, такъ нѣжна,Что жилка каждая видна.Казалося, для нѣжной страстиОна родилась. А глаза...Ну, что такое бирюза?Что небо? Впрочемъ, я отчастиПоклонникъ голубыхъ очейИ не гожусь въ число судей.

А этотъ носикъ! эти губки —Два свѣжихъ розовыхъ листка!А перламутровые зубки,

А голосъ сладкій, какъ мечта!Она картавя говорила,Нечисто р произносила;Но этотъ маленькій порокъКто извинить бы въ ней не могъ?Любилъ трепать ея ланиты,Разнѣжась, старый казначей.Какъ жаль, что не было дѣтейУ нихъ! . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Для бо̀льшей ясности романаЗдѣсь объявить мнѣ вамъ пора,Что страстно влюблена въ уланаБыла одна ея сестра.Она, какъ должно, тайну этуОткрыла Дунѣ по секрету.Вамъ не случалось двух сестеръЗамужнихъ слышать разговоръ?О чемъ тутъ, Боже справедливый,Не судятъ милые уста!О, русскихъ нравовъ простота!Я, право, человѣкъ не лживый,А изъ-за ширмовъ раза дваТакія слышалъ я слова...

Итакъ тамбовская красоткаЦѣнить умѣла ужъ усы. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .Что жъ? знаніе ее сгубило!Одинъ уланъ, повѣса милой(Я вместѣ часто съ нимъ бывалъ),В трактирѣ нумеръ занималъОкно въ окно съ ея уборной.Он былъ мужчина въ тридцать лѣтъ;Штабъ-ротмистръ, строенъ какъ корнетъ;Взоръ пылкій, усъ довольно черной:Короче — идеалъ дѣвицъ,Одно изъ славныхъ русскихъ лицъ.

Онъ все отцовское имѣньеЕще корнетомъ прокутилъ;

Съ тѣхъ поръ дарами Провидѣнья,Какъ птица Божія, онъ жилъ.Онъ спать, лежать привыкъ, не вѣдать,Чѣмъ будетъ завтра пообѣдать.Шатаясь по Руси кругомъТо на курьерскихъ, то верхомъ,То полупьянымъ ремонтеромъ,То волокитой отпускнымъ,Привыкъ онъ къ случаям такимъ,Что я бы самъ почелъ ихъ вздоромъ,Когда бы всѣ его словаХоть тѣнь имѣли хвастовства.

Страстьми земными не смущаемъ,Онъ не терялся никогда.И не смущенъ бы былъ и раемъ,Когда бъ попался и туда.Бывало, в дѣлѣ, под картечьюВсѣхъ разсмѣшитъ надутой рѣчью,Гримасой, фарсой площаднойИль неподдѣльной остротой.Шутя, однажды, послѣ спора,Всадилъ онъ другу пулю въ лобъ;Шутя и самъ онъ легъ бы въ гробъ,Иль сталъ душою заговораПорой, незлобенъ, какъ дитя,Былъ добръ и честенъ, — но шутя.

Онъ не былъ тѣмъ, что волокитойУ насъ привыкли называть;Онъ не ходилъ тропой избитой,Свой путь умѣя пролагать,Не делалъ страстныхъ изъясненій,Не становился на колени,А, несмотря на то, друзья,Счастливѣй былъ, чѣмъ вы и я.. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .Таковъ то былъ штабъ-ротмистръ Гаринъ;По крайней мѣрѣ, мой портретъБылъ схожъ тому назадъ пять лѣтъ.

Спѣшилъ о рѣдкостяхъ ТамбоваОнъ у трактирщика узнать;Узналъ не мало онъ смѣшнова —Интригъ секретныхъ шесть иль пять,Узналъ, нѣвесты какъ богаты,Гдѣ свахи водятся иль сваты,Но занялъ болѣе всегоМысль беспокойную егоРазсказъ о молодой сосѣдкѣ.„Бѣдняжка! — думаетъ уланъ, —Такой безжизненный болванъИмѣетъ право въ этой клѣткѣТебя стеречь; и я, злодѣй,Не тронусь участью твоей!“

Къ окну поспешно онъ садится,Надѣвъ персидскій архалукъ;Въ устахъ его едва дымитсяУзорный, бисерный чубукъ;На кудри мягкія надѣтаЕрмолка вѝшневого цвѣтаСъ каймой и кистью золотой —Даръ молдаванки молодой.Сидитъ и смотритъ он прилежно...Вотъ, промелькнувши, какъ во мглѣ,Обрисовался на стеклѣГоловки милой профиль нежной;Вотъ будто стукнуло окно...Вотъ отворяется оно.

Еще безмолвенъ городъ сонной;На окнахъ блещетъ утра свѣтъ;Еще на улицѣ мощенойНе раздается стукъ каретъ...Что жъ казначейшу молодуюТакъ рано подняло? КакуюНазвать причину повѣрнѣй?Ужъ не безсонница ль у ней? ..На ручку опершись головкой,Она вздыхаетъ, а въ рукѣЧулок; но дѣло не въ чулкѣ —Заняться этимъ намъ неловко...

И если правду ужъ сказать,Ну кстати ль было бъ ей вязать?

Сначала взоръ ея прелестнойБродилъ по синимъ небесамъ,Потомъ склонился къ поднебесной,И вдругъ... какой позоръ и срамъ!Напротивъ, у окна трактира,Сидитъ мужчина — безъ мундира.Скорѣй, штабсъ-ротмистръ, вашъ сюртукъ!И подѣломъ... окошко стукъ...И скрылось милое видѣнье.Конечно, добрые друзья,Такая грустная статьяНа васъ навѣяла бъ смущенье;Но я отдамъ улану честь, —Онъ молвилъ: „что жъ? начало есть“.

Два дня окно не отворялось.Онъ терпѣливъ. На третий деньНа стеклахъ снова показаласьЕя плѣнительная тѣнь;Тихонько рама заскрипѣла;Она съ чулком къ окну подсѣла.Но опытный замѣтилъ взглядъЕе заботливый нарядъ.Своей удачею довольный,Онъ всталъ и вышелъ со двора —И не вернулся до утра.Потомъ, хоть было очень больно,Собравъ запасъ душевныхъ силъ,Три дня къ окну не подходилъ.

Но эта маленькая ссораИмѣла участь нѣжныхъ ссоръ:Межъ нихъ завелся очень скороНѣмой, но внятный разговоръ.Языкъ любви, языкъ чудесный,Одной лишь юности извѣстный!Кому, кто разъ хоть былъ любимъ,Не сталъ ты языкомъ роднымъ?Въ минуту страстнаго волненьяКому хоть разъ ты не помогъ

Близъ милыхъ устъ, у милыхъ ногъ?Кого подъ игомъ принужденья,Въ толпѣ завистливой и злой,Не спасъ ты, чудный и живой?

Скажу короче: въ двѣ недѣлиНашъ Гаринъ твердо могъ узнать,Когда она встаетъ съ постели,Пьетъ съ мужемъ чай, идетъ гулять.Отправится ль она къ обѣдни, —Онъ въ церкви, вѣрно, не последній:Къ сырой колоннѣ прислонясь,Стоитъ все время не крестясь.Лучомъ краснѣющей лампадыЕго лицо озарено:Какъ мрачно, холодно оно!А испытующіе взглядыТо вдругъ померкнутъ, то блестятъ —Проникнуть въ грудь ея хотятъ.

Давно разрѣшено сомнѣнье,Что любопытенъ нѣжный полъ.Уланъ большое впечатленьеНа казначейшу произвелъСвоею странностью. Конечно,Не надо было бъ мысли грѣшнойДорогу въ сердце пролагать,Ее бояться и ласкать!. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .Жизнь безъ любви такая скверность!А что, скажите, за предметъДля страсти мужъ, который сѣдъ?

Но время шло. „Пора къ развязкѣ! —Такъ говорилъ любовникъ мой, —Вздыхаютъ молча только въ сказкѣ,А я не сказочный герой“.Разъ входитъ, кланяясь пренизко,Лакей. — „Что это?” — „Вотъ-съ записка;Вамъ баринъ кланяться велѣлъ-съ;Самъ не приѣхалъ — много дѣл-съ;

Да приказалъ васъ звать къ обѣду,А вечеркомѣ потанцовать.Он самъ изволилъ такъ сказать“.— „Ступай, скажи, что я пріѣду“. —И въ три часа, надѣвъ колетъ,Летитъ штабсъ-ротмистръ на обѣдъ.

Амфитріонъ былъ предводитель —И въ день рожденія жены,Порядка ревностный блюститель,Созвалъ губернскіе чиныИ цѣлый полкъ. Хотя бригаднойЗаставилъ ждать себя изрядно,И послѣ цѣлый день зѣвалъ, —Но праздникъ въ томъ не потерялъ.Он былъ устроенъ очень мило;Въ огромныхъ вазахъ по столамъСтояли яблоки для дамъ;А для мужчинъ въ буфетѣ былоЕще съ утра принесеноВъ больших трехъ ящикахъ вино.

Впередъ подъ ручку съ генеральшейПошелъ хозяинъ. Вотъ за столъУсѣлся отъ мужчинъ подальшеПрекрасный, но стыдливый полъ.И дружно загремѣлъ съ балкона,Средь утѣшительнаго звонаТарелокъ, ложекъ и ножей,Весь хоръ уланских трубачей.Обычай древній, но прекрасный:Онъ возбуждаетъ аппетитъ,Порою кстати заглушитъМежъ двухъ сосѣдей говоръ страстный, —Но въ наше время рѣшено,Что все старинное смѣшно.

Родовъ, обычаевъ боярскихъТеперь и слѣду не ищи,И только на пирахъ гусарскихъГремятъ, какъ прежде, трубачи.О, скоро ль мнѣ придется сноваСидѣть среди кружка роднова,

Съ бокаломъ влаги золотой,При звукахъ пѣсни полковой?И скоро ль ментиковъ червонныхъПривѣтный блескъ увижу я,Въ тотъ сѣрый часъ, когда заряНа строй гусаровъ полусонныхъИ на бивакъ ихъ у лѣскаБросаетъ лучъ исподтишка?

Съ Авдотьей Николавной рядомъСидѣлъ штабсъ-ротмистръ удалой,Впился въ нее упрямымъ взглядомъ,Крутя усы одной рукой.Онъ видѣлъ, какъ въ ней сердце билось...И вдругъ — не знаю, какъ случилось —Ноги ея, иль башмачкаКоснулся шпорой онъ слегка.Тутъ началися извиненья,И завязался разговоръ;Два комплимента, нѣжный взоръ —И ужъ дошло до изъясненья...Да, да, какъ честный офицеръ!Но казначейша — не примѣръ.

Она, въ ответъ на нѣжный шопотъ,Нѣмой восторгъ спѣша сокрыть,Невинной дружбы тяжкій опытъЕму рѣшилась предложить.Таков обычай деревенскій!Помучить — способъ самый женскій.Но уж давно извѣстна намъЛюбовь друзей и дружба дамъ!Какое адское мученьеСидѣть весь вечеръ tete-à-tete,Съ красавицей въ осьмнадцать лѣтъ!. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вобще я могъ въ году послѣднемъВъ дѣвицахъ нашихъ городскихъЗамѣтить страсть къ воздушнымъ бреднямъИ мистицизму. Бойтесь ихъ!

Такая мудрая супругаВъ часы любовнаго досугаВамъ вдругъ захочетъ доказать,Что 2 и 3 совсѣмъ не пять;Иль, вмѣсто пламенныхъ лобзаній,Магнетизировать начнетъ, —И счастливъ мужъ, коли заснетъ!..Плоды подобныхъ замѣчанійКонечно бъ могъ не вѣдать міръ;Но польза, польза — мой кумиръ!

Я балъ описывать не стану,Хоть это былъ блестящій балъ.Весь вечеръ моему улануАмуръ прилежно помогалъ.Увы! молясь иной святынѣ,Не вѣруют Амуру нынѣ;Забытъ любви волшебный царь,Давно остылъ его алтарь!Но за столичнымъ просвѣщеньемъПровинціалы не спѣшатъ,. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И сердце Дуни покорилось;Его сковалъ могучій взоръ.Ей дома цѣлу ночь все снилосьБряцанье сабли или шпоръ.Поутру, вставъ часу въ девятомъ,Садится въ шлафорѣ измятомъОна за вѣчную канву, —Все тотъ же сонъ и на яву.По службѣ занятъ мужъ ревнивый,Она одна — разгулъ мечтамъ!Вдругъ дверью стукнули. „Кто там?Андрюшка! Ахъ, тюлень лѣнивый!..“Вотъ чей-то шагъ, — и передъ нейЯвился... только не Андрей.

Вы отгадаете, конечно,Кто этотъ гость нежданый былъ.

Немного, можетъ быть, поспѣшноЛюбовникъ смѣлый поступилъ;Но впрочемъ, взявши въ разсмотрѣньеЕго минувшее терпѣньеИ разсудивъ, легко поймешь,Зачѣмъ рискуетъ молодежь.Кивнувъ легонько головою,Онъ къ Дунѣ молча подошелъИ на лицо ея навелъВзоръ, отуманенный тоскою;Потомъ сталъ длинный усъ крутить,Вздохнулъ, и началъ говорить:

„Я вижу, вы меня не ждали, —Прочесть легко изъ вашихъ глазъ;Ахъ! вы еще не испытали,Что̀ въ страсти значитъ день, что̀ часъ!Среди сердечнаго волненьяНѣтъ силъ, нѣтъ власти, нѣтъ терпѣнья!Я здѣсь — на все рѣшился я...Тебѣ я преданъ... ты моя!Ни мелочные толки свѣта,Ничто, ничто не страшно мнѣ;Презрѣнье свѣтской болтовнѣ —Иль я умру отъ пистолета...О, не пугайся, не дрожи!Вѣдь я любимъ? — скажи, скажи!..“

И взоръ его притворно-скромный,Склоняясь къ ней, то угасалъ,То, разгораясь страстью томной,Огнемъ сверкающимъ пылалъ.Блѣдна, въ смущеньи оставаласьОна предъ нимъ... Ему казалось,Что чрезъ минуту для негоЛюбви наступитъ торжество...Какъ вдругъ внезапный и невольныйСтыдъ овладѣлъ ея душой,И, вспыхнувъ вся, она рукойТолкнула прочь его: „Довольно!Молчите, слышать не хочу!Оставите ль? — я закричу!“

Онъ смотритъ: это не притворство,Не штуки, какъ ни говори,А просто женское упорство,Капризы, чортъ ихъ побери!И вотъ... о, верхъ всѣхъ униженій!Штабъ-ротмистръ преклонилъ колѣниИ молитъ жалобно... Какъ вдругъДверь настежь — и въ дверяхъ супругъ.Красотка: „ахъ!“ Они взглянулиДругъ другу сумрачно въ глаза. —Но молча разнеслась гроза,И Гаринъ вышелъ. Дома пулиИ пистолеты снарядилъ,Присѣлъ и трубку закурилъ.

И черезъ часъ ему приноситъЗаписку грязную лакей.Что это? чудо! Нынче проситъКъ себѣ на вистикъ казначей:Онъ именинникъ — будутъ гости...Отъ удивленія и злостиЧуть не задохся нашъ герой.Уж не обманъ ли тутъ какой?Весь день проводитъ онъ въ волненьѣ.Насталъ и вечеръ, наконецъ.Глядитъ въ окно: каковъ хитрецъ! —Домъ полонъ, что за освѣщенье!А все — засунуть или нѣтъВ карманъ, на случай, пистолетъ?

Онъ входитъ въ домъ. Его встрѣчаетъОна сама, потупя взоръ.Вздохъ полновѣсный прерываетъЕдва начатый разговоръ.О сценѣ утренней ни слова,Они другъ другу чужды снова.Онъ о погодѣ говоритъ;Она „да-съ“, „нѣтъ-съ“ — и замолчитъ.Измученъ тайною досадой,Идетъ онъ дальше въ кабинетъ...Но здесь спѣшить намъ нужды нѣтъ,Притомъ спѣшить нигде не надо.

Итакъ, позвольте отдохнуть,А тамъ докончимъ какъ-нибудь.

Я жить спѣшилъ въ былые годы,Искалъ волненій и тревогъ,Законы мудрые природыЯ безразсудно пренебрегъ.Что жъ вышло? Право, смѣхъ и жалость!Сковала душу мнѣ усталость,А сожалѣнье день и ночьТвердитъ о прошломъ. Чѣмъ помочь?Назадъ не возвратятъ усилья.Такъ въ клѣткѣ молодой орелъ,Глядя на горы и на долъ,Напрасно не подъемлетъ крылья,Кровавой пищи не клюетъ,Сидитъ, молчитъ и смерти ждетъ.

Ужель исчез ты, возрастъ милой,Когда все сердцу говоритъ,И бьется сердце съ дивной силой,И мысль восторгами кипитъ?Не все жъ томиться безполезноОрлу за клѣткою желѣзной:Онъ свой воздушный прежній путьЕще найдетъ когда-нибудьТуда, гдѣ снѣгомъ и туманомъОдѣты темныя скалы,Гдѣ гнѣзда вьютъ одни орлы,Гдѣ тучи бродятъ караваномъ.Тамъ можно крылья развернутьНа вольный и роскошный путь.

Но есть всему конецъ на свѣтѣ —И даже выспреннимъ мечтамъ.Ну, къ дѣлу. Гаринъ въ кабинетѣ...О, чудеса! хозяинъ самъЕго встрѣчаетъ съ восхищеньемъ,Сажаетъ, потчуетъ вареньемъ,Несетъ шампанского стаканъ.„Іуда!“ — мыслитъ мой уланъ.Толпа гостей тѣснилась шумноВокругъ зеленаго стола;

Игра ужъ дѣльная была,И банкъ притомъ благоразумный;Его держалъ самъ казначейДля облегченія друзей.

И такъ какъ господин БобковскійВеликимъ дѣломъ занятъ самъ,То здѣсь блестящій кругъ тамбовскійПозвольте мнѣ представить вамъ...Во-первыхъ, господинъ совѣтникъ,Блюститель нравовъ, мирный сплетникъ,За злато совѣсть и законъГотовъ продать охотно онъ.А вотъ уѣздный предводитель, —Весь спрятанъ в галстукъ, фракъ до пятъ,Дискантъ, усы и мутный взглядъ.А вотъ, спокойствія рачитель,Сидитъ и самъ исправникъ, — ноОбъ немъ ужъ я сказалъ давно.

Вотъ, въ полуфрачкѣ, раздушенный,Временъ новѣйшихъ Митрофанъ,Нетесаный, недоученый,А ужъ безнравственный болванъ.Довѣрье полное имѣяКъ игрѣ и знанью казначея,Онъ понтируетъ, какъ велятъ,И этой чести очень радъ.Еще тутъ были... Но довольно,Читатель милый, будетъ съ васъ;И такъ несвязный мой разсказъ,Перу покорствуя невольноИ своенравію чернилъ,Богъ знаетъ, чѣмъ я испестрилъ.

Пошла игра. Одинъ, блѣднѣя,Рвалъ карты, вскрикивалъ; другой,Повѣрить проигрышъ не смѣя,Сидѣлъ съ поникшей головой.Иные, при удачной тальи,Стаканы шумно наливалиИ чокались. Но банкометъБыл нѣмъ и мраченъ. Хладный потъ

По гладкой лысинѣ струился:Онъ все проигрывалъ до-тла;В ушахъ его дана, взялаТакъ и звучали. Онъ взбѣсился —И проиграл свой старый домъ,И все, что в немъ или при немъ.

Онъ проигралъ коляску, дрожки,Трехъ лошадей, два хомута,Всю мебель, женины сережки,Короче — все, все до-чиста.Отчаянья и злости полный,Сидѣлъ онъ блѣдный и безмолвный.Ужъ было за-полночь. ТрещаОдна погасла ужъ свѣча.Свѣтъ утра синевато-блѣдныйВдоль по туманнымъ небесамъСкользилъ. Ужъ многимъ игрокамъСонъ прогулять казалось вредно, —Какъ вдругъ, очнувшись, казначейВниманья проситъ у гостей.

И проситъ важно позволеньяЛишь талью прометнуть одну,Но съ тѣмъ, чтобъ отыграть имѣньеИль „проиграть ужъ и жену“.О страхъ! о ужасъ! о злодѣйство!И какъ донынѣ казначействоЕще терпѣть его могло?Всѣхъ будто варомъ обожгло.Уланъ одинъ прехладнокровноКъ нему подходитъ. „Очень радъ, —Онъ говоритъ, — пускай шумятъ,Мы кончимъ дѣло полюбовно...Но только, чуръ, не плутовать. —Иначе — вамъ не сдобровать!“

Теперь кружокъ понтеровъ праздныхъВообразить прошу я васъ,Цвѣта ихъ лицъ разнообразныхъ,Блистанье ихъ очковъ и глазъ,Потомъ усатаго героя,Который понтируетъ стоя;

Противъ него, межъ двухъ свѣчей,Огромный лобъ, сѣдыхъ кудрейПокрытый рѣдкими клочками,Улыбкой вытянутый ротъИ двѣ руки съ колодой... ВотъИ вся картина перед вами,Когда прибавимъ вдалекѣЖену на креслахъ въ уголкѣ.

Что въ ней тогда происходило,Я не берусь вамъ объяснить;Ея лицо изобразилоТакъ много мукъ, что, можетъ быть,Когда бы вы ихъ разгадали,Вы поневолѣ бъ зарыдали,Но пусть участія слезаНе отуманитъ вамъ глаза:Смѣшно участье въ человѣкѣ,Который жилъ и знаетъ свѣтъ!Разсказы вымышленныхъ бѣдъВъ чувствительномъ прошедшемъ вѣкѣНе мало проливали слезъ...Кто жъ въ этом выигралъ? — вопросъ.

Недолго битва продолжалась;Уланъ отчаянно игралъ;Надъ старикомъ судьба смѣялась, —И жребій выпалъ... часъ насталъ...Тогда Авдотья Николавна,Вставъ съ креселъ, медленно и плавноКъ столу въ молчаньи подошла;Но только цвѣтъ ея челаБылъ страшно блѣденъ. ОбомлѣлаТолпа. Всѣ ждутъ чего-нибудь —Упрековъ, жалобъ, слезъ... Ничуть!Она на мужа посмотрѣла —И бросила ему въ лицоСвое вѣнчальное кольцо...

И въ обморокъ. Ее въ охапкуСхвативъ, съ добычей дорогой,Забывъ разсчеты, саблю, шапку,Уланъ отправился домой.

Поутру вѣстію забавнойСмущенъ былъ городъ благонравной;Недѣлю цѣлую спустя,Кто очень важно, кто шутя,Объ этомъ всѣ распространялись.Старикъ защитниковъ нашелъ.Улана проклялъ милый полъ;За что — мы, право, не дознались.Не зависть ли? Но нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!Ухъ! я не выношу клеветъ.

И вотъ конецъ печальной были,Иль сказки, выражусь прямѣй.Признайтесь, вы меня бранили?Вы ждали дѣйствія, страстей?Повсюду нынче ищутъ драмы,Всѣ просятъ крови, даже дамы.А я, какъ робкій ученикъ,Остановился въ лучшій мигъ;Простымъ нервическимъ припадкомъНеловко сцену заключилъ,Соперниковъ не помирилъИ не поссорилъ ихъ порядкомъ.Что жъ дѣлать?... Вотъ вамъ мой разсказъ,Друзья, — покамѣстъ будетъ съ васъ!

У нихъ! — О томъ причины скрыты;

Но есть въ Тамбовѣ двѣ кумы,

У нихъ, пожалуй, спросимъ мы.