Я к вам пишу случайно, — право (Лермонтов)

Я к вам пишу случайно, — право,Не знаю как и для чего.Я потерял уж это право.И что скажу вам? — ничего!Что помню вас? — но, боже правый,Вы это знаете давно;И вам, конечно, всё равно.

И знать вам также нету нужды,Где я? что я? в какой глуши?Душою мы друг другу чужды,Да вряд ли есть родство души.Страницы прошлого читая,Их по порядку разбираяТеперь остынувшим умом,Разуверяюсь я во всем.Смешно же сердцем лицемеритьПеред собою столько лет;Добро б еще морочить свет!Да и притом, что пользы веритьТому, чего уж больше нет?..Безумно ждать любви заочной?В наш век все чувства лишь на срок,Но я вас помню — да и точно,Я вас никак забыть не мог!

Во-первых, потому, что многоИ долго, долго вас любил,Потом страданьем и тревогойЗа дни блаженства заплатил,Потом в раскаянье бесплодномВлачил я цепь тяжелых летИ размышлением холоднымУбил последний жизни цвет.С людьми сближаясь осторожно,Забыл я шум младых проказ,Любовь, поэзию, — но васЗабыть мне было невозможно.

И к мысли этой я привык,Мой крест несу я без роптанья:То иль другое наказанье? —Не всё ль одно. Я жизнь постиг.Судьбе, как турок иль татарин,За всё я ровно благодарен,У бога счастья не прошуИ молча зло переношу.Быть может, небеса ВостокаМеня с ученьем их пророкаНевольно сблизили. ПритомИ жизнь всечасно кочевая,Труды, заботы ночь и днем,Всё, размышлению мешая,Приводит в первобытный видБольную душу: сердце спит,Простора нет воображенью…И нет работы голове…Зато лежишь в густой травеИ дремлешь под широкой теньюЧинар иль виноградных лоз,Кругом белеются палатки;Казачьи тощие лошадкиСтоят рядком, повеся нос;У медных пушек спит прислуга,Едва дымятся фитили;Попарно цепь стоит вдали;Штыки горят под солнцем юга.Вот разговор о старинеВ палатке ближней слышен мне,Как при Ермолове ходилиВ Чечню, в Аварию, к горам;Как там дрались, как мы их били,Как доставалося и нам.И вижу я неподалекуУ речки: следуя пророку,Мирно́й татарин свой намазТворит, не подымая глаз.А вот кружком сидят другие.Люблю я цвет их желтых лиц,Подобный цвету ноговиц,Их шапки, рукава худые,Их темный и лукавый взорИ их гортанный разговор.Чу — дальний выстрел! ПрожужжалаШальная пуля… славный звук…Вот крик — и снова всё вокругЗатихло… Но жара уж спа́ла,Ведут коней на водопой,Зашевелилася пехота;Вот проскакал один, другой!Шум, говор: «Где вторая рота?»— «Что, вьючить?» — «Что же капитан?»— «Повозки выдвигайте живо!»«Савельич!» — «Ой ли!»— «Дай огни́во!»Подъем ударил барабан,Гудит музы́ка полковая;Между колоннами въезжая,Звенят орудья. ГенералВперед со свитой поскакал…Рассыпались в широком поле,Как пчелы, с гиком казаки;Уж показалися значкиТам на опушке — два и боле.А вот в чалме один мюридВ черкеске красной ездит важно,Конь светло-серый весь кипит,Он машет, кличет — где отважный?Кто выдет с ним на смертный бой!..Сейчас, смотрите: в шапке чернойКазак пустился гребенской,Винтовку выхватил проворно,Уж близко… Выстрел… Легкий дым…«Эй, вы, станичники, за ним…»— «Что? ранен!..» — «Ничего, безделка…»И завязалась перестрелка…

Но в этих сшибках удалыхЗабавы много, толку мало.Прохладным вечером, бывало,Мы любовалися на них,Без кровожадного волненья,Как на трагический балет.Зато видал я представленья,Каких у вас на сцене нет…

Раз — это было под Гихами —Мы проходили темный лес;Огнем дыша, пылал над намиЛазурно-яркий свод небес.Нам был обещан бой жестокий.Из гор Ичкерии далекойУже в Чечню на братний зовТолпы стекались удальцов.Над допотопными лесамиМелькали маяки кругом,И дым их то вился столпом,То расстилался облаками.И оживилися леса,Скликались дико голосаПод их зелеными шатрами.Едва лишь выбрался обозВ поляну, дело началось.Чу! в арьергард орудья просят,Вот ружья из кустов ‹вы› носят,Вот тащат за́ ноги людейИ кличут громко лекарей.А вот и слева, из опушки,Вдруг с гиком кинулись на пушки,И градом пуль с вершин деревОтряд осыпан. Впереди жеВсё тихо — там между кустовБежал поток. Подходим ближе.Пустили несколько гранат.Еще подвинулись; молчат;Но вот над бревнами завалаРужье как будто заблистало,Потом мелькнуло шапки две,И вновь всё спряталось в траве.То было грозное молчанье,Недолго длилося оно,Но ‹в› этом странном ожиданьеЗабилось сердце не одно.Вдруг залп… Глядим: лежат рядами —Что нужды? — здешние полки,Народ испытанный… «В штыки,Дружнее!» — раздалось за нами.Кровь загорелася в груди!Все офицеры впереди…Верхом помчался на завалыКто не успел спрыгну́ть с коня…«Ура!» — и смолкло. «Вон кинжалы,В приклады!» — и пошла резня.И два часа в струях потокаБой длился. Резались жестоко,Как звери, молча, с грудью грудь,Ручей телами запрудили.Хотел воды я зачерпнуть(И зной и битва утомилиМеня)… но мутная волнаБыла тепла, была красна.

На берегу, под тенью дуба,Пройдя завалов первый ряд,Стоял кружок. Один солдатБыл на коленах. Мрачно, грубоКазалось выраженье лиц,Но слезы капали с ресниц,Покрытых пылью… На шинели,Спиною к дереву, лежалИх капитан. Он умирал.В груди его едва чернелиДве ранки, кровь его чуть-чутьСочилась. Но высоко грудьИ трудно подымалась; взорыБродили страшно, он шептал:«Спасите, братцы. Тащат в горы.Постойте — ранен генерал…Не слышат…» Долго он стонал,Но всё слабей, и понемногуЗатих и душу отдал богу.На ружья опершись, кругомСтояли усачи седые…И тихо плакали… ПотомЕго остатки боевыеНакрыли бережно плащомИ понесли. Тоской томимый,Им вслед смотрел ‹я› недвижи́мый.Меж тем товарищей, друзейСо вздохом возле называли,Но не нашел в душе моейЯ сожаленья, ни печали.Уже затихло всё; телаСтащили в кучу; кровь теклаСтруею дымной по каменьям,Ее тяжелым испареньемБыл полон воздух. ГенералСидел в тени на барабанеИ донесенья принимал.Окрестный лес, как бы в тумане,Синел в дыму пороховом.А там вдали грядой нестройной,Но вечно гордой и спокойной,Тянулись горы — и КазбекСверкал главой остроконечной.И с грустью тайной и сердечнойЯ думал: «Жалкий человек.Чего он хочет!.. Небо ясно,Под небом места много всем,Но беспрестанно и напрасноОдин враждует он — зачем?»Галуб прервал мое мечтанье.Ударив по плечу, — он былКунак мой, — я его спросил,Как месту этому названье?Он отвечал мне: «Валерик,А перевесть на ваш язык,Так будет речка смерти: верно,Дано старинными людьми».— «А сколько их дралось примерноСегодня?» — «Тысяч до семи».— «А много горцы потеряли?»— «Как знать? — зачем вы не считали!»— «Да! будет, — кто-то тут сказал, —Им в память этот день кровавый!»Чеченец посмотрел лукавоИ головою покачал.

Но я боюся вам наскучить,В забавах света вам смешныТревоги дикие войны.Свой ум вы не привыкли мучитьТяжелой думой о конце.На вашем молодом лицеСледов заботы и печалиНе отыскать, и вы едва лиВблизи когда-нибудь видали,Как умирают. Дай вам богИ не видать: иных тревогДовольно есть. В самозабвеньеНе лучше ль кончить жизни путь?И беспробудным сном заснутьС мечтой о близком пробужденье?

Теперь прощайте: если васМой безыскусственный рассказРазвеселит, займет хоть малость,Я буду счастлив. А не так?Простите мне его как шалостьИ тихо молвите: чудак!..

1840

[Чечня восстала вся кругом;У нас двух тысяч под ружьемНе набралось бы. Слава богуВыходит из кустов обоз,В цепи стрельба; но началосьИ в арьергарде понемногу;Вот жарче, жарче… Крик! Глядим,Уж тащут одного, — за нимДругих… и много… ружья носят!И кличут громко лекарей!Уж им невмочь — подмоги просят;«Сюда орудие — скорейКартечи…» Тихо развернулсяМеж тем в поляне весь отряд,Кругом зелёный лес замкнулся,Дымится весь. Свистят, жужжатНад нами пули. — Перед намиОвраг, река — по берегамВалежник, бревна здесь и там,Но ни души — кусты ветвямиСплелись, мы ближе подошли,Орудий восемь навелиНа дерева, в овраг без целиГранаты глухо загуделиИ лопнули… Ответа нет.Мы ближе… Что за притча, право!Вот от ружья как будто свет,Вот кто-то выбежал направо…Мелькнул и скрылся враг лукавый.Мы снова тронулись вперед,Послали выстрел им прощальный,И ружей вдруг из семисотОсыпал нас огонь батальный,И затрещало… По бокам,И впереди, и здесь, и тамВалятся целыми рядами…Как птиц нас бьют со всех сторон…Второй и третий батальонВ штыки, дружнее, молодцами;]

а) [Тогда на самом месте сечиУ батареи я прилегБез сил и чувств; я изнемог,Но слышал, как просил картечиАртиллерист. Он приберегОдин заряд на всякий случай.Уж раза три чеченцы тучейКидали шашки наголо;Прикрытье всё почти легло.Я слушал очень равнодушно;Хотелось спать и было душно]

б) [Тогда довольно равнодушноНа батарее я прилег:Признаться вам, я изнемог,Хотелось спать и было душно.]

Как зверь он жаден, дик и злобен,К любви и счастью неспособен;Пускай же гибнет поделом.И стало мне смешно. Потом

[Но я наскучил вам. Довольно,Спокойна совесть у меня;]